|
– Давайте, пацаны, – сказал Инвалид и, подойдя к Любке, присел рядом с ней на трубу.
Пацаны, дождавшись команды, кинулись на окровавленного паренька и начали его метелить. Неумело, размахивая руками, тратя много сил впустую и мешая друг другу, но все-таки очень ощутимо. Осужденный упал на земляной пол, его пинали ногами, перекатывали на спину, чтобы он открыл лицо, в которое каждый норовил попасть.
– Хорош, – скомандовал наконец Инвалид. – Хорош. Вставай, Рэппер.
Тот, кого назвали Рэппером, медленно поднялся. Смотрел он прямо, и во взгляде его по-прежнему не было ни боли, ни испуга. Видимо, подобные экзекуции не являлись для него редкостью.
– Ну, что скажешь?
– А чего тут говорить? – рассудительно ответил Рэппер, сморкаясь кровью. – Отработаю, отдам. Там немного. Чего вы из-за пустяков такие разборки-то устраиваете?
– Поговори еще мне, – оборвал его Инвалид. – Все должны честно работать. А пустяки, так с этого часа ставим тебя на счетчик. Будут тебе пустяки. Пятьдесят процентов в день. Понял?
– Ну, вы даете, – Рэппер, видимо, решил поторговаться, – пятьдесят... Это каким макаром я буду крутиться?
– Продай что-нибудь. Или попу подставляй. – Инвалид уже потерял интерес к судилищу.
– Попу... Ладно, разберемся. Отдам бабки.
– Все. Все свободны. Завтра чтобы не было вопросов, ясно? Пока, ребята.
– Пока, – нестройно ответили пацаны и стали один за другим растворяться в темноте подвала. Рэппер смешался с их небольшой толпой, и Настя успела отметить, что ни презрения, ни отвращения он ни у кого не вызвал. Кто-то даже хлопнул его по плечу.
Инвалид обнял Любу за плечи.
– Фу... Запарился я.
Настя увидела вдруг, что это никакой не мальчик. Лицо в морщинах, глаза взрослые. Не старик, конечно, не мужик, но лет за двадцать ему, это точно. А с первого взгляда – пацан и пацан. И одежда эта...
Словно угадав ее мысли, Инвалид погладил своей худенькой рукой Настину грудь.
Даже сквозь блаженное тепло, волнами гуляющее по телу, Настя почувствовала холод его прикосновения. Инвалид был Насте неприятен. Она вообще не любила людей в такой ужасной, нищенско-совдеповской одежде, нищих не любила, таких вот.
– Я думаю, – сказала Любка, хотя Инвалид ничего не спрашивал, – пристроим девчонку. А то пропадет. Хорошая...
– Хорошая... Папа-мама есть?
Настя кивнула.
– А чего дома не живешь?
Настя пожала плечами. С чего это он взял, что она дома не живет? Ну, ладно. Молчание – золото.
– Толстый чего сегодня делает?
Любка пожала плечами:
– Мы уходим. Боров заедет, у нас стрелка с ним возле метро. Поедем на Металлистов. А потом я в «Краб», вот ее хотела с собой взять.
– Ее... Она торчит, как лом.
– Отойдет.
– Ладно, – Инвалид встал. – Я пошел. У меня с бригадиром стрелка.
Он посмотрел на Настю.
– Хм... Приличная вроде. Поговорим после.
– А сколько сейчас времени? – спросила Настя, когда за Инвалидом захлопнулась невидимая дверь.
– Семь, – ответила Любка, вытащив из кармана юбки мужские часы без ремешка. – Блин!!! Ты чего сидишь? – Она пихнула Толстого. – Нас Боров уже ждет. Вот, блин!!! Пошли! Она взяла Настю за ворот рубашки и встряхнула. – Вставай, жертва перестройки. Поехали.
– А куда?
– В приличное место, блин, отмоешься. |