Дева речная обиделась и медленно, как в кислоте, растворилась в мареве распадающихся утренних бликов.

6

«Мория!»

«Даин, Даин!»

Отовсюду это: «Даин, Даин!»

И вопли, звон мечей, страстные стоны.

«Гномы, к топорам!» Грохот щитов, звон мечей. «Победа или смерть!»

Сквозь утренний свет ломились сквозь низкие заросли, по одному и группами выскакивали из-за сосен полуголые люди — страшные, молодые, кто с бородой, кто вообще без ничего, а кто в кольчуге или просто в набедренной повязке. А некоторые ни бород, ни личин на себя не цепляли, без того сразу видно — гоблины.

Стрела, задрожав, впилась в сухую корягу рядом с рукой Смирнова.

«Чур меня, чур», — неумело перекрестился лейтенант. Такая стрела запросто могла зашибить взрослого сохатого. Протянул руку. Знал, что всё это — сон. Знал, что крики — сон и полуголые люди в кольчугах — сон. Но деревянное древко под рукой страшно и неожиданно спружинило.

И сразу как обвал — низкий рык с перекатами со стороны руин.

Горящей серой, кислым железом жжённым, тухлятиной понесло.

По щиколотку в песке, позорно оступаясь, обгоняя ораву струсивших островных грибов (Pedestrians, грибы-пешеходы), Смирнов кинулся в ближайшие заросли. Боялся получить такой вот упруго и страшно подрагивающей стрелой между потных лопаток, мчался, не оборачиваясь, пока не споткнулся и не упал в канаву, как шерстью поросшую тёплой сухой травой.

На этот раз голоса прозвучали рядом, в кустах — знакомые голоса.

«Дракон, ну, что дракон? — бормотал Цезий. — Я из рода шаманов, я мир тонко чувствую. У китайцев дракон вроде лягушки, ему только дай поквакать, а этот, ну, ты сам посмотри, ты не вороти морду, ты посмотри, посмотри, Федосеич. Тут не лягушка жалкая. Тут настоящая западноевропейская скотина, на цветах зла взращена…»

Страшась, Смирнов приподнял голову. Был уверен, что увидит в кустах вчерашних приятелей. Попрятались в сухой траве от страха, значит, сами задержались на острове, может, ищут что-то. «Нарушая элементарные нормы трудовой этики».

Но на сердце потеплело — всё же не один, всё же вместе.

«А сколько голов у дракона? Он всё ещё там, над берегом?»

«Откуда мне знать? Ты пойди и пересчитай», — напряжённо предложил Цезий.

«Ты что! Ты что! — возмутился невидимый Федосеич, но любопытство пересилило: — Ты из рода шаманов. Скажи. Правда, у настоящих драконов кровь чёрная?»

«И это можешь лично проверить. Встань и пойди. Пойди и пусти ему кровь».

«Да зачем? Ты что? Я ж тебе на слово верю, — завозился, зашуршал в сухой траве, как в птичьем гнезде, невидимый Федосеич. И, похоже, смущаясь, может, даже покраснел, спросил: — А что такое отроковица?»

«Отроковица? Ты где такое увидел?»

«На берегу. На плите могильной. Так и выбито — отроковица».

«Ну, так думаю, что девственница», — не ударил лицом в грязь Цезий.

Смирнов с облегчением прислушивался и расслаблялся. Как истинный аналитик искал опору в обыкновенных словах. «Я из рода шаманов, — утверждал, закопавшись в сухую траву, невидимый Цезий, — я мир тонко чувствую. Не первый раз на Хреновом острове. Всё изучил, всё знаю. Тут рядом совсем начинается заброшенная дорога в деревню Жуковку. От острова до Жуковки всего ничего, вёрст пять. Поначалу — песок, потом — по колено тёмная вода, дальше глубина метров десять, не больше.