— Я ему не докладывал.

— Может, и правильно. И что думаешь, бросить всё и свалить?

— А похоже на то, что я хочу вас кинуть⁈

— Да чё ты психуешь-то сразу? Я же просто спросил.

— Не знаю, — отмахнулся я. — Говорю же: сложно всё, много непонятного. Я боюсь, что эта машина нас теперь не отпустит, по крайней мере вот так запросто.

— Хер знает, — пожал плечами Коробков. — Я ничего такого не чувствую.

— Может, потому, что мы собираемся дать бой. Короче, я сегодня принял решение, которое мне не свойственно.

— Ты о чём?

— Только давай между нами, хорошо?

— Да рожай уже, ты же знаешь: я — могила.

— Севастьянов по моей наводке пустил канадцев на фарш.

— Блядь, я-то думал, что серьёзное произошло, — беззаботно отмахнулся капитан.

— Ты нормальный вообще⁈ — Я выпучил глаза. — Мы больше тысячи человек через мясорубку прокрутили. Для тебя это мелочи?

— Их бы всё равно казнили, — пожал плечами Коробков, а я ещё более внимательно к нему присмотрелся.

Ему действительно было плевать на случившееся. И дело не в том, что он очерствевший солдафон, в нём явно произошли серьёзные изменения. Память подбросила момент, как он стучал себя по черепушке, и та отозвалась металлическим звоном. Во время восстания его убили, но наниты ввернули его к жизни, заменив собой повреждения. И, видимо, затронули не только ткани, но и часть его личности, которая отвечала за эмоции и сострадание. Так вот почему он перестал меня раздражать! Как, впрочем, и я его. Мы стали друзьями не потому, что он меня принял, просто я больше не вызываю у него негативных эмоций. Вот о чём говорил абориген.

— Ладно, мне нужно готовиться к бою, — свернул я со скользкой темы.

— Давай. — Он хлопнул меня по спине. — И если что, не стесняйся, спрашивай. Эй, Самойлов, ёб твою мать, ну куда ты прёшь⁈ Я тебе где сказал, это поставить?

Коробков моментально переключился на организацию обороны, а я ещё некоторое время молча за ним наблюдал. Происходящее нравилось мне всё меньше и меньше. Неужели я и сам превращаюсь в такого же мудака⁈

Я подозвал Аду и отошёл с ней в сторону, подальше от людей.

— Что с тобой? — поинтересовалась она. — Ты выглядишь так, будто тебя в дерьмо окунули.

— Кажется, тот мутант был прав: мы постепенно теряем человечность, — выдохнул я.

— Я ничего такого не чувствую, — развела руками она, повторив фразу Коробкова.

— Послушай, я…

И тут я запнулся, потому как не знал, каким образом объяснить ей то, что сейчас произошло, и при этом не выдать себя. Рассказать о том, что случилось с канадцами? Не факт, что она сможет это проглотить. Может, преподнести так, что это инициатива полностью принадлежит Севастьянову? Чёрт, рано или поздно она всё равно об этом узнает, ведь ей достаточно коснуться любого здания на базе, чтобы увидеть полные характеристики. И тогда обязательно возникнут вопросы: откуда у нас столько эссенции и куда делись заключённые? А там останется лишь сложить два плюс два.

— Что — ты? — переспросила Ада, когда пауза затянулась.

— Пф-ф-ф, — с шумом выдохнул я. — Я помог Севастьянову решить проблему с эссенцией.

— И что в этом плохого? — спросила она, всё ещё не понимая, к чему я веду.

— Ты же знаешь, откуда она берётся, — продолжил я. — И какова зависимость её производства от схожести с нашей ДНК.

— Нет, — с недоверчивой улыбкой покачала головой она. — Ты… Ты… Это неправда…

— Ты сама видела, как выводили людей.