Приехал Володя Храмов, молча протянул мятый конверт, пожал плечами: «Мне иногда кажется, что я сплю». Глебов развернул листок: бланк с гербом, четкий машинописный текст, уверенная подпись — так раньше расписывались кассиры на кредитных билетах. «На Вашу жалобу сообщаем, что приведенные Вами факты в ходе проверки подтверждения не нашли. Ваш допрос был проведен по поручению следователя оперработниками, которые вели себя в рамках УПК РСФСР». Глебов поднял глаза: «Что решили?» — «Снова писать. Знаете, не потому, что я жажду крови. Просто никогда не прощу себе слабости. Не хочу ее больше повторить. — Помолчал и добавил: — Я вам говорил или нет? Коркин меня спрашивает: почему „ампир“, „император“, если по-французски в этих словах произносится не „м“, а „н“? И смеется: вы нас необразованными считаете, дремучими, а-я-яй… Я ему говорю: может, объясните, что означает „ампирное стекло“? Это такое, говорят, которое принадлежало императору. Представляете?» — «Вы его не о том спросили, — усмехнулся Глебов. — А вот знает ли он, что означает умышленное совершение должностным лицом действий, явно выходящих за пределы прав и полномочий, предоставленных ему законом?» — «А что… оно означает?» — «Превышение власти».

Что ж, разговаривать об этом надо было, конечно, не с Володей. Но придет ли такое время, когда будет неукоснительно применяться эта статья УК? Когда самые высокие должностные лица правоохранительных органов будут нести суровую ответственность за необоснованное применение «исключительной» и иных мер наказания, за фальсификацию, попросту говоря? Когда оправдательный приговор станет не браком в работе, а высшим актом справедливости? Будет ли это когда-нибудь?

В самые трудные дни Ленин сказал, что коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество. Спросить бы Коркина и его друзей — а вы-то как? Обогатили?

Какое, в сущности, несчастье, что этот призыв к разуму и свету на долгие годы стал для многих всего лишь виньеткой в докладах…

Все чаще и чаще возвращался Глебов в мыслях к, казалось бы, незыблемым, раз и навсегда заученным в далекой юности понятиям и определениям. Что есть преступление? Противоправное действие или бездействие, нанесшее ущерб личности или обществу в целом. Кто может быть субъектом преступления? Любой гражданин, достигший возраста, при котором наступает уголовная ответственность, и вменяемый, то есть психически полноценный по отношению к преступлению, им совершенному. Все очень просто, только неясно: почему этот самый субъект совершает это самое преступление? Сколько тут готовых формул! Жадность, сребролюбие, неуважение к обществу, эгоцентризм и Бог его знает, что еще! Но в любом из этих определений только поверхностный психологический срез. Ведь и социальными причинами объясняется преступление? Когда-то Глебова учили, что данная позиция относится к России прошлого и к современному капиталистическому миру. При социализме, то есть высшем, практическом осуществлении социальности, общности, — нет почвы для преступлений и нет причин, порождающих преступность.