Не попадаться на применении недозволенных методов и не допускать жалоб. Тот, кто постиг эту формулу, — служит до пенсии и уходит с почетом. Остальные рано или поздно выталкиваются.

Неужели ничего не изменилось?

И снова размышлял Глебов, пытаясь проникнуть в таинственный мир альма-матер. Вспомнил: в первый рабочий день его вызвал тот самый удачливый начальник, приказал сесть и долго объяснял, что с этой минуты он, Глебов, вступает в мир особый и неповторимый, единственный в своем роде, кастовый, если угодно, и невероятно почетный. Красная книжечка в кармане есть не просто символ власти и ответственности, это самое власть, ответственность же наступает только для слабых и неудачливых, остальное — слова. Член великого братства должен быть братом для братьев и санатором для отщепенцев — формула точная, ясная, доходчивая, ее нужно соблюдать даже во сне, и благо тебе будет. Коркин и есть брат. Чего же добиваются братья? Что привлекло их внимание? Ценности? Но в руках многих и многих сосредоточены куда более значительные сокровища. Нарушения закона при обменах, купле, продаже? Вряд ли братья в это верят, в лучшем случае только стараются верить, и вера эта — производное от чего-то другого. Этим другим, по убеждению Глебова, было яростное противостояние всему тому, что выходило за круг понимания и осмысления братьев. Срабатывает социально-психологический механизм неприятия того, чего не исповедует усредненная братская масса. В туманном, даже темном для них мире антиквариата мерещатся уголовные фантомы и возникает — диктуемая законами братства — ненависть: состав преступления есть, стоит только начать, и он обнаружится без труда!

И никто не пытается осмыслить лежащий на поверхности факт: большинство коллекций составилось в те далекие времена небрежения и нигилизма, когда пятиламповый приемник и узкие брюки стоили дороже любого антикварного предмета, а увлеченные люда приобретали эти предметы, подчас отказывая себе в самом необходимом. Влечение к прекрасному — это все же не влечение к спиртному.

Понять бы им это…

Татищина старалась не связывать свое увольнение с освобождением из-под стражи Жиленского и продавщиц. Она гнала эту тревожную и страшную мысль. Она так и сказала Глебову во время очередного телефонного разговора: «Это недоказуемо, и даже если я встану на уши — финал все равно очевиден. Бог с ними. Устроюсь же я, в конце концов?» Переубеждать ее Глебов не стал — зачем? И не потому, что не было у него дельных мыслей и нечего была посоветовать, а потому, что к решению человек должен прийти сам.

Татищина приехала поздно вечером и мертвым голосом попросила чаю. Пока Лена накрывала на стол — рассказала: шла по улице, около дома подошел молодой человек усредненной наружности, в «канадке», мирно улыбнулся: «Не работаете?» Вопросов не задавал, молча проводил до подъезда, снова улыбнулся: «Чего не спросите — кто я?» — «Зачем спрашивать, и так все ясно». — «Обидеть хотите? Тогда так: мы вас уже обидели, только эта обида — пустяки, хуже быть может». — «Куда уж хуже». — «Наивно, товарищ Татищина». И ушел.

Татищина прихлебнула горячий чай: «Как вы думаете, серьезно?» — «Нет. Чтобы действовать по-итальянски — нужен итальянский опыт и серьезный гангстерский уровень. А мы имеем дело с примитивной дрянью. Не бойтесь». — «Успокаиваете?» — «И это тоже». Она отодвинула стакан: «И как назло — ни одного работника милиции, ни одного знакомого, вообще — пусто!» — «А что бы вы сказали милиционеру? Что вас пообещали убить, если вы станете ворошить случившееся? А милиционер спросил бы — а что случилось? Вы бы объяснили.