«Все и все, Геннадий Иванович, такие дела…» «Не все! — запротестовал Глебов. — А Жиленский? Его что, не вызывали?» — «Нет». — «Как?» — «Да так. Его опознал работник милиции, по фотографии. Вы забыли, что служебное расследование не ведется по нормам УПК и презумпции невиновности в нем не существует. Не счел нужным проверяющий опрашивать Жиленского — и не стал! Я вот думаю, куда мне идти работать…» — «Вас на любую юридическую работу возьмут — с вашим-то опытом?» — «Ошибаетесь… Позвонила тут… одному начальнику — раньше меня так уж уважал, слов на находил! Приходи, говорит. Прихожу — и что же? Глаза опустил, мнется: извини, пока ты шла — должность сократили… — Махнула рукой безнадежно: — А вы говорите…» Она надломилась, Глебов это понял, нужно было что-то делать, и путь был один: опротестовать проверку, подвергнуть ее сомнению, и тогда можно было надеяться, что следующая проверка пройдет иначе.

Между тем дело коллекционеров двигалось своим чередом: освободили из тюрьмы еще одну продавщицу, из отдела фарфора, на допросах и очных ставках она все отрицала, объективных же данных следствие не добыло. Это была спокойная и доброжелательная женщина. В тот же день у Глебова раздался телефонный звонок, низкий мужской голос с хрипотцой проговорил: «Не по-товарищески, Глебов, задумайся…» Ответить Глебов не успел, трубку повесили.

Нервная началась жизнь: с «Виолеттой» вставали, с «Виолеттой» ложились, беспрерывные звонки, разговоры, столкновения, горестные взгляды и вздохи тестя и тещи, доброжелательное сопереживание родственников: «На что живете? На зарплату Лены?», сочувственные взгляды на работе у Лены: «Опять в той же юбке?», прямой вопрос Главного: «Не жалеешь?» — все это не способствовало положительным эмоциям, и Глебов с Леной решили их добыть — поехали в усадьбу великого русского поэта.

Печальная это была дорога — безликие деревни с домами-близнецами, магазины, запертые на замок, то тут, то там — бетонные коробки правильной геометрической формы, словно памятники непреодолимой вечности, безлюдье, шлейф пыли на разбитом шоссе и наконец деревня, состоящая из бревенчатых изб с пристроенными верандами — не избы и не дачи, одноэтажная постройка, бывшая церковноприходская школа, а ныне — библиотека, за ней — бренные останки православного храма восемнадцатого века — здесь поэт венчался, веруя, что обретает любовь. Подошли ближе, в лицо ударил тяжелый запах. Крыша над главным нефом рухнула, алтаря не было и в помине… Неужели стоял он здесь перед аналоем рядом с женщиной, которая подарила миру его великие стихи и ни грана личного счастья ему самому? Все тлен, все суета… Можно ли сохранить то, во что больше не веришь?

И от дома ничего не осталось, даже развалин — кустарник, лес, небытие… «Пойдем отсюда, — было сыро, у Лены сел голос.