Время, в которое служил Глебов, было переломным. С одной стороны, нарастало неудержимое требование пересмотреть отжившие нормы, восстановить социальную и политическую справедливость, с другой… Первый раз в жизни — после окончания института и бесконечных теоретических словопрений, в итоге которых всегда выходило, что правда и честность — норма жизни, критика и самокритика — движущая сила общества, — осмыслил он ленинское высказывание о том, что старое в нарождающемся обществе всегда присутствует поваленным гробом. Бывали случаи, когда на допросах оперативники били допрашиваемых, стараясь не оставлять следов. Однажды Глебов присутствовал при обсуждении комбинации, в итоге которой надеялись наконец-то посадить некоего вора-палаточника; взять его, как ни бились, не могли, и вот придумали: задержанному за хулиганство двоюродному брату неуловимого преступника предложили выбор — подложить родственнику неисправный пистолет, чего было вполне достаточно, чтобы отправить того в лагерь, или самому проследовать по этапу. В то время оперативники не справлялись с потоком преступлений, не имели профессиональной подготовки, и если к этому добавить, что милицейское начальство рассматривало свою деятельность отнюдь не как социальную (однажды Глебов заговорил на совещании о социальном дне, и инструктор райкома раздраженно посоветовал выбирать выражения. «Социального дна у нас нет!» — с гордой уверенностью заметил он), то станет понятным и фатально-неистребимое сокрытие преступлений от учета, и неизбывная страсть к рапортам, донесениям об успехах, и желание во что бы то ни стало сделать карьеру, любой ценой. Не говоря уже о конечной псевдоцели: устранить из жизни общества не преступность, а всего лить миф: «пережитки капитализма».

О том, что преступления порождены несовершенством социального механизма, порочной системой распределения материальных благ, в то время никто не думал. Глебов вспомнил своего начальника: тонкого, длинного, в тщательно подогнанной форме, сына интеллигентных родителей, игравшего «Упражнения для фортепиано» Баха и потрясавшего этим не столько знакомых женщин, сколько начальство. Это был человек с удивительным нюхом, точнейшей ориентацией: если одновременно совершалось два преступления и следовало выбрать, куда обратить усилия, — колебания не возникало никогда. Однажды сообщили о краже радиоаппаратуры и сразу же — об исчезновении детской коляски из подъезда жилого дома. Что ж, коляска принадлежала семейству заведующего отделом исполкома, и все силы по тревоге были брошены на ее поиски. И однажды руководитель «компетентной организации» констатировал, что так называемая нехватка руководящих кадров — миф, нежелание оглянуться вокруг себя и увидеть, что есть достойные и один из них — вот он, перед нами! И состоялось назначение — начальником управления службы. Что же так поразило министра? Фраза: «Перед нами поставлена задача уже в ближайшее время покончить с преступностью, и мы торжественно обещаем покончить с ней навсегда!» Ловок был начальник Глебова…

Впрочем, то было время подтасовок и словоблудия, и парадокс заключался в том, что миллионы и миллионы честных тружеников ничего не могли поделать, ничего не могли изменить, и, хотя официально их больше не именовали винтиками, фактически никаких иных прав за ними не признавалось.

Неужели вновь приходит, казалось бы, умершее навсегда?

Что ж, этические начала, как свидетельствует о том философ, обязательны для любого государства, иначе… Ну да Бог с ним, с этим «иначе».

Глебову и Лене прислали повестку из отделения милиции: срочно явиться для дачи показаний в качестве свидетелей. И тут же позвонила Виолетта: «Трех дней оказалось мало? Пеняй на себя…»

Оперуполномоченный встретил вежливо, посоветовал снять пиджак — жара перевалила «за 30».