Глебову и Лене прислали повестку из отделения милиции: срочно явиться для дачи показаний в качестве свидетелей. И тут же позвонила Виолетта: «Трех дней оказалось мало? Пеняй на себя…»

Оперуполномоченный встретил вежливо, посоветовал снять пиджак — жара перевалила «за 30». Долго выспрашивал об обстоятельствах раздела вещей, потом сочувственно кивнул: «Дура-баба: ей бы с вами по-хорошему — глядишь, и вещи все у нее остались, да и вы сами, кто знает?» — «Не остался бы никогда! — вскинулся Глебов. — Но затруднила бы она мне уход… А насчет вещей — правы. Ничего бы не взял». Оперативник снова кивнул, улыбнулся: «В общем, ясно: возникли типично гражданские правоотношения, и мы здесь ни при чем». — «А УБХСС вас, конечно, не просило загнать меня за Можай?» Оперативник нахмурился: «Вы, похоже, в нас жестоко разочаровались?» — «Нет. Просто понял, что никакую работу нельзя делать тенденциозно, а работу писателя — тем более!» Для окончательных объяснений направились к начальнику отделения, тот высказался без обиняков — ничего предосудительного за Глебовым не обнаружено, заявление Виолетты и прочее решено оставить без последствий. Глебов начал выяснять, что начальник имел в виду под «прочим», но в ответ получил молчаливую усмешку и больше не допытывался.

Когда вернулся за пиджаком — увидел Виолетту, она сидела у окна и читала. «Еще не в наручниках?» «Привет, — не удержался Глебов, — ты что пожелтела? Желчь разлилась?» Натянул пиджак, сунул руку в карман: бумажника с записной книжкой не было… «Верни». — «Ха!» — «Я напишу заявление». — «Ха-ха!» Виолетта кинулась к дверям, и сколь ни тщедушна она была — оперативника, стоявшего в дверях, вынесло в коридор. С трудом ее втолкнули в прокуратуру. Ответ ошеломил: Виолетту освободить, а пострадавшим разъяснить, что мать с ребенком, потерявшая мужа, имеет право на стресс и к этому нужно отнестись с пониманием. Провожая Глебова и Лену, оперативник оглянулся и пожал плечами: «Держитесь, ребята… — Сочувственно подмигнул: — Любовь изгоняет страх, так, кажется? — Протянул бумажник. — Все на месте, она его под стол сбросила, на моих глазах… — И добавил угрюмо: — А что делать?»

Сели в машину, Лена осторожно тронула за руку: «Вот, наглядный пример». — «Какой еще „пример“?» — раздраженно выкрикнул Глебов, сразу же поняв, о чем она, и сразу же внутренне согласившись с нею и, может быть, именно оттого вспыхнув неправедным раздражением. «Простой пример, — повторила Лена мягко, — с нами разговаривали нормальные, хорошие люди, разве ты посмеешь это отрицать?» — «Через пять минут этот „опер“ въедет кому-нибудь в ухо для убыстрения „дачи показаний“ — вот и все». — «Не въедет, и ты отлично это знаешь. Кто человек — тот человек и с маршалом, и с дворником. Брось. Они все же работают, а мы — ходим по улицам ночью и не боимся. В Америке ночью по улицам ходить нельзя». — «В Америке продают оружие. В табачных ларьках. Всем желающим. Если бы его продавали у нас… Так что не надо». — «Эх, Глебов, дело-то ведь в том, кто победит… — Она заглянула ему в глаза: — Если победит дрянь — тогда Толстой напрасно писал „Войну и мир“, и Достоевский напрасно, и мы с тобой пришли в этот мир зря».

Он злился, но ведь она была права…

Едва Глебов и Лена вернулись домой, заявилась Валентина с мужем — молодым человеком с животиком и перхотью на плечах модного пиджака.