— Не понимаю твоих метафор, братец. Но изящно. Только при чем здесь город?

— Ты специально поселилась среди генетически изувеченных мулов. Чтобы видеть их каждый день. Чтобы что-то постоянно напоминало тебе о том, что клетки, которые ты изучаешь под микроскопом, живут не сами по себе. Они — чья-то боль, чье-то тело, чей-то разум. Ты хочешь понять, отзывается ли в тебе на это твоя человеческая часть. Стимулируешь ее, как стимулируют омертвевшую мышцу разрядами тока.

— Ну и как, по-твоему? Мне удалось чего-то добиться?

— Я не знаю, — честно сказал Гензель. — Твое исследование длится уже семь лет. Но его результаты известны только тебе. И иногда мне даже кажется, что лучше пусть так и будет.

Гретель улыбнулась. Впервые за всю свою жизнь — без причины. Гензель ожидал, что она что-то скажет, но геноведьма ничего не сказала. Стала смотреть в поле, дыша в сложенные ладони.

Гензель рефлекторно бросил взгляд на хронометр: четыре минуты.

Стрелка почти успела отсчитать еще одну, когда Гретель нарушила установившееся молчание.

— Вопрос за вопрос, братец.

— Давай. — Он пожал плечами. — Отчего бы нет?

— Почему ты так боишься принять мою помощь?

— Глупый вопрос, — пробормотал он, с удивлением обнаружив, что этот неожиданный вопрос сумел зацепить его.

— Мою помощь как геноведьмы. Ты ведь знаешь, что твое тело несовершенно. Оно изнашивается, становится слабее и ненадежнее. Ты чувствуешь это. Но не принимаешь моей помощи. А ведь я предлагала ее тебе бессчетное число раз. Я могу обновить старые клетки твоего тела. Сделать кости прочнее, мышцы сильнее, кровь — горячее. Я могу сделать так, чтобы ты вновь ощущал себя двадцатилетним. Но ты всегда отказываешься. Почему?

Он передернул плечами — проклятая влага пробиралась даже под плащ. А может, это еще отчего-то его пронизало сыростью по спине.

— Ты же знаешь, я терпеть не могу всех этих магических штучек. Не хочу, чтобы кто-то лез внутрь моего тела и что-то там подкручивал и подпиливал.

— Но ты шел к цирюльнику, когда нужно было вырвать зуб.

— Это другое. Поверхностное. Мне тошно при мысли о том, что кто-то будет копошиться руками в моем фенотипе. Даже если это будешь ты. Малейшая ошибка — и… Не хочу очнуться с ушами летучей мыши или двухсотметровым кишечником.

— Гензель, — она серьезно взглянула ему в глаза, — я лучшая геноведьма в этом королевстве. Возможно, я лучшая геноведьма на всем континенте. Я не допускаю ошибок.

— Ну… — пробормотал он, отчего-то чувствуя себя неуютно даже на привычном месте у бруствера. — Человеческая природа. Умом я это понимаю, но страх сильнее.

— Человеческой природе свойствен инстинкт самосохранения, — безжалостно сказала Гретель. — Ты же противоречишь ему. Отказываясь от помощи геномагии, сознательно сокращаешь свою жизнь. Зачем?

— Едва ли я могу что-то еще добавить.

Гензель рассеянно вырвал травинку и думал уже направить ее в рот, когда заметил, что сок, капающий из нее, — ядовито-синего цвета. Он бросил травинку в сторону.

— Давай тогда я попытаюсь ответить за тебя, братец.

— Слушай…

— Ты боишься, но боишься не моей ошибки. Ты боишься пустить меня в святая святых — к тому, что составляет твою человечность. Ты боишься, что я изменю там что-то без твоего ведома. Отщипну несколько хромосом от твоих генетических цепочек.