– Мм… да…  – удивился последний.  – Это какая-то новая игра.

– А посмотрите на Бирона, как он горд и величественен. Этот «конюх» весьма снисходительно кивнул нам, нам – главным чинам Курляндии! Экий нахал! Проучить бы его надо.

Кейзерлинг стал нервно и озлобленно поправлять ленту на своем мундире.

А Бирон, камергер двора ее светлости, смотрел, действительно, и важно и надменно. «Случайный выскочка», но умник большой руки, он ни на секунду не терял веры «в свою великую, счастливую звезду».

Бестужев, обязанный на столь официальном приеме нести свою обер-гофмаршальскую службу, находился в покоях ее высочества-светлости.

– Петр Михайлович, поди-ка сюда! – приоткрыла дверь своего «бодоара» Анна Иоанновна, зовя своего старого, верного друга.

Она была еще в пудермантеле, но уже причесанная. Около нее суетились младшие фрейлины. Одна держала малиновую бархатную «робу», другая – цветы, третья – веер и драгоценности.

«Экая бестактность! – с досадой подумал Бестужев.  – Полураздетая приглашает меня, мужчину, к себе и при всех».

– Съезжаются? – быстро спросила герцогиня.

– Да, ваше высочество,  – сухо, официально ответил обер-гофмаршал.  – Вам бы надо поторопиться с туалетом.

– А ну их! Подождут! – улыбнулась Анна Иоанновна.  – Ты вот лучше посмотри, что мне прислала императрица!

Герцогиня говорила радостно-возбужденным голосом.

– Вам? Прислали? Что? – удивленно спросил Бестужев.

– А вот полюбуйся, Петр Михайлович! – И с этими словами Анна Иоанновна подала Бестужеву огромный футляр.  – Бери, бери. Раскрой и посмотри!

Бестужев повиновался.

Сноп разноцветных радужных огней, которыми горели и переливались великолепные бриллианты роскошного колье, ударил в глаза царедворцу.

А герцогиня в это время сказала ему:

– Я только сейчас получила это с курьером от ее величества. Читай, что она пишет.

Бестужев про себя прочел содержание августейшего послания:

«Понеже умно Вами было поступлено и велениям моим Вы не противились по Морицеву делу,  – жалую Вам сию безделицу, блеск и играние камней коей да отвлекут ваши мысли на иной путь».

Бестужев прочел и усмехнулся про себя.

Анна Иоанновна была почти уже одета.

– Ну а этот-то господин-сюрприз прибыл? – бросила она Бестужеву.

Тот, догадавшись, что речь идет о Джиолотти, ответил:

– Я не видал. Это – уже дело Эрнста Ивановича.

Все приглашенные уже съехались. В большом зале и прилегающих к нему гостиных стоял тихий гул голосов, точно жужжание пчелиного роя. Та скука, которая всегда наблюдалась на балах Анны Иоанновны, начинала царить и теперь. Многие удивлялись, что ее светлость не показывается так долго, и положительно не знали, что делать. Правда, некоторые упитанные обер-раты ухитрились уже пробраться в открытую буфетную и там вознести малое жертвоприношение богу Бахусу. Наскоро опоражнивая бокалы с вином, а то и просто с напитком Гамбринуса – «напитком богов и людей»,  – они уже с жаром начали было вести разговоры по излюбленному предмету – по политике.

Митавские прелестницы, все эти упитанные, дородные обер-ратши, приготовлялись к своему излюбленному сплетничеству.

Но вот послышались звуки труб и литавр.

Это было до такой степени неожиданно, что все вздрогнули и невольно обратили изумленные взоры друг на друга.

– Это что же обозначает? – послышались тихие возгласы.

– Ого! С каких это пор у этой Анны завелся такой церемониал?

Митавцы могли удивляться: действительно, до сих пор приемы Анны Иоанновны отличались большой простотой.