– Придется целовать! – вздохнул рыжий и развернул ее лицом к себе. – В воспитательных целях.

Жаккетта уткнулась лбом в его гладкую, безволосую грудь. И подумала, что шейх-то был куда шерстистей.

– Подними личико! – попросил мягко рыжий.

– А целовать не будешь? – спросила Жаккетта, поднимая лицо.

– Конечно, буду! – утешил ее рыжий.

А целовался-то он, пожалуй, даже лучше мессира Марчелло…

Удивленная этим открытием, Жаккетта даже перестала дергаться.

– Ну что, как выражаются наши флорентийские друзья, спустим моего сокола на твою горлинку? – предложил рыжий.

«В жизни не встречала человека, который бы столько болтал!» – подумала Жаккетта и решительно заявила:

– Никогда!

– Да? – удивился рыжий, – А зачем же ты тогда ерзаешь по моему бедру? Лепестки помнешь. Есть же более естественный способ.

– Ненавижу тебя! – всхлипнула Жаккетта. – Что ты надо мной издеваешься?!

– Так, мы опять сворачиваем на старую дорожку! – сказал рыжий, и, отбросив все слова, наконец-то занялся Жаккеттой всерьез.

Такой оборот дела Жаккетте очень понравился.

Нет глупых вопросов, на которые надо давать глупые ответы. Есть ты и он, и хочется раскрыться, принять его и хоть на несколько мгновений стать единым целым в странном, дергающем душу и тело сгустке времени, принимая чужой напор и подчиняясь ему, уносясь неизвестно куда, в сладко-горькое ничто, где остро пульсирует счастье…

Сколько прошло времени – так и осталось тайной в веках. Несколько миллионов лет наверняка. Во всяком случае, до конца света и страшного суда стало значительно ближе.

«Вот и заступничество святой Бриджитты кончилось… – думала Жаккетта под аккомпанемент ровного дыхания рыжего. – Надо новую покровительницу искать. Кюре говорил по этому, как его, алфавиту иди. А кто там следующий, и не упомнишь. Надо будет спросить.

А все-таки обидно. В романах госпожи Жанны кавалеры пока даме тысячу раз в любви не объяснятся, и подойти не смеют. А здесь хоть копье к горлу приставь, ни один вразумительно про любовь не скажет, чтобы было конкретно, ясно и понятно: я тебя люблю. Коротко и ясно. А если и скажет, то наврет. Госпожа Жанна своего Марина небось и близко не подпускала, пока он все, что положено, не указал. И что? Там он был от нее без ума, а здесь, видно, хозяйство, то да се. Вот она и рыдала. И что теперь дальше будет, ни Пресвятой Деве, ни Аллаху неизвестно…»

– Да, маленькая, совсем забыл! – сообщил ей проснувшийся рыжий. – Если ты хочешь услышать, то я тебя люблю.

– А ну пошел отсюда! – разъярилась Жаккетта. – Ничего я слышать не хочу!

– Опять за старое… – потянулся рыжий. Кровать хрустнула.

– Уматывай! – категорически сказала Жаккетта. – Получил, что хотел, – и уходи. Не надо мне твоих одолжений!

– Почему одолжений? – поинтересовался рыжий и достал из-под кровати бутыль. – Разве такая роскошная женщина, как выяснилось, очень в постели горячая, не достойна любви?

Жаккетта задумалась: опять издевается или хоть капельку правды сказал?

Рыжий терпеливо ждал ее ответа.

– Когда любят, так не говорят! – заявила она наконец.

– А как говорят?

– Не так! – отрезала Жаккетта. – Так, как ты сказал люблю, про миску каши говорят.