Я кивнула, на глаза навернулись слезы. В прошлом, все в прошлом – и Дарел, и наша любовь… Ему уже нет места в моей жизни. Жаль. Больно.

    – Девочка моя, я хотел встретиться и объяснить тебе все, чтобы ты не обижалась и не считала, что я тебя не любил, но вижу, что не нужно. Ты такая умная, маленькая моя.

    Я улыбалась сквозь слезы.

    – Все прошло, да? – немного горько спросил он.

    Я лишь молча кивнула.

    – Ну что ж… хорошо, что было. Ты ведь не жалеешь, что связалась со мной, правда?

    Тут я очнулась.

    – Ничего не прошло! Даже не думай! Тебе еще сына растить, так что долечивайся и думай, как будешь договариваться с Соденбергом об отпусках.

    Дарел замер.

    – Ты уверена?

    – Да, я уверена.

    Он схватил меня и закружил. Прохожие неодобрительно посматривали на иностранца и маленькую аристократку в его руках, а мне было все равно. Мои грусть и боль ушли. Да, у нас с Дарелом будет сын, такой же умный и добрый, как и его отец. Мы прилетели в поместье, я рассказывала о своих приключениях, а потом мы начали целоваться и уже не могли остановиться. Я отвыкла от его нежности и ласки, забыла, как это может быть восхитительно. Естественно, мы чуть не опоздали на его рейс. Летя к порту, я выжимала из флаера все.

    – Дарел, пообещай мне, что будешь осторожен у себя на родине. И не будешь забывать, что теперь у тебя есть обязательства передо мной и нашим сыном.

    – Перед тобой? Ты знаешь, что ты жадная собственница? – полушутя-полусерьезно ответил Вольф.

    Да, я тысячу раз не права предъявляя какие-то права на его жизнь, и пытаясь им управлять. Но, может, это и есть любовь, когда знаешь, что не прав и все равно не можешь не пытаться оградить любимого от самого себя.

    – Да Дарел, я жадная собственница, и несмотря на эти восхитительные часы вместе, я тебе больше не принадлежу. Но, врата тебя побери, я хочу, чтоб ты ЖИЛ и растил нашего сына, я хочу тебя видеть время от времени и знать, что у тебя все хорошо.

    – Почему ты просто не скажешь, что все еще любишь меня? – мягко спросил он.

    – Прости Дарел, я уже не свободна и не могу такого сказать.

    Дарел молча потянулся ко мне и стал вытягивать меня из кресла пилота…

    – Что ты делаешь? Ты с ума сошел! Мы опаздываем, – успела сказать я до того, как мне заткнули рот поцелуем. Флаер, потеряв контроль, остановился и завис в воздухе. Наконец я вырвалась от Дарела, или вернее он меня отпустил, и я опять села за штурвал.

    – Можешь не говорить… – сказал Вольф.

    – Что? – я еще плохо соображала.

    – Что любишь меня, можешь этого не говорить…

    – Ты! Ты…Самец! – ничего лучше я не придумала.

    Он расхохотался, я тоже. Отсмеявшись, я сказала вполне серьезно:

    – Я люблю тебя, Дарел, ты знаешь это.

    – Да, так же, как и то, что вместе нам уже не быть, да малыш?

    Я кивнула.

    Мы успели, и Вольф улетел на свою неласковую родину. Я вернулась домой и первым делом послала отцу письмо с просьбой оформить заказ для генохранителей. Детопроизводители звучит ужасно, и поэтому семьи, занимающиеся инорождением, зовут генохранителями, хоть это и неточно.