– Я требую дуэли до смерти, с этими тремя, – отец произнес это, глядя мне в глаза. Что же у меня так заболело в груди?.. Потом, потом. Почему мне так сложно сказать…

    – Да, отец.

    – Выделите помещение, – это он уже бросил Соденбергу. – А впрочем, и этот зал подойдет; надеюсь тут есть камеры?

    – Да, – президент взял себя в руки. – Вы что, хотите прямо сейчас устроить дуэль? С кем первым?

    – Через десять-пятнадцать минут, с тремя сразу. Вольф, будьте добры, найдите пустую комнату неподалеку, дочери надо подготовиться.

    Соденберг опять впал в ступор с обеспокоенностью на лице. Вольф порывался возражать, но я не дала ему такой возможности, направившись к выходу, и ему пришлось последовать за мной.

    – Дочь, я хочу «смерти с одного удара».

    – Да, отец.

    Когда за нами закрылась дверь, Вольф выпалил:

    – Ваш отец псих, он что, хочет убить вас?

    – Не стоит оскорблять моего отца, ректор Вольф. – От моего тона Вольф, собиравшийся что-то добавить, заткнулся. – Мне нужна, довольно просторная комната.

    – Да мы можем зайти в любой класс, они тут недалеко…

    Мы немного прошли по коридорам, Вольф нашел и открыл своей карточкой какое-то помещение, зажег свет. Ничего, сойдет.

    – Спасибо, подождите меня у двери, не входите.

    Он молча послушался.

    Я потушила свет и села по-турецки прямо на полу.

    Мертвое пространство, лишенное силы; воздух мертвый, химический, как на корабле. Силы на этой планете мне не собрать, не с чего. Да ладно, моя сила внутри меня. Я раздувала ее, как раздувают костер, пока она не загорелась ровным послушным пламенем. Я сама стала просто пламенем, сильным, обжигающим; у пламени нет страхов, нет сомнений. Я вскочила и выскользнула за дверь; не глядя на Вольфа, направилась к своим врагам. Им предстоит честь умереть с одного удара. Я подарю им эту честь. Мир был черно-белым, четким и контрастным.

    Я вошла – все было готово, часть людей ушла; те, что остались, жались к стенам. Тарелки стереокамер направлены в центр, на стоящую там троицу. Я вышла в круг, трое ухмылялись.

    – Бой.

    И всё, память отказывает. Бой я знаю, посмотрев съемку. Первый приближается и падает с перебитой шеей. Мы начинаем кружить с двумя, второй кидается и получает шоковый болевой удар. Третий – самый опасный; мы кружим, он нападает – я ускользаю. Вдруг он кидается в бок, в его руках оказывается коската, лицо озаряется хищной победной улыбкой. Он замирает в высокой позиции; я, как бы танцуя, иду на него; он замахивается, мои движения смазаны и … его голова слетает с плеч, кровь фонтанирует из шеи. Коската у меня в руках, я ищу ее хозяина, натыкаюсь на испуганный взгляд Гауфмана, опускаю глаза вниз – пустые ножны, и всаживаю коскату ему в бедро навылет.

    – Признается ли дуэль честной? – безжизненный голос, мой.

    – Да. – Отец.

    – Да. – Соденберг.

    Я выхожу из зала, мне почему-то очень нужно оказаться одной.