— Подумаешь! Все земные люди грешны, кроме праведников, но и те давно в раю. Нет на земле ангелов. Так что не раскисай, братец, а то киселем станешь, — сказал я бойцу.

А сам про себя думал о том, как самому бы не раскиснуть, а то, как только встал на ноги, так голова снова сильно заболела. Но, преодолевая боль, я все-таки не садился, продолжая мерять комнату маленькими шажками и разгоняя кровь в руках, сгибая и разгибая пальцы, начав, таким образом, потихоньку разминать мышцы, совсем отвыкшие от работы за время моего вынужденного лежания. Жаль, конечно, что здесь нету никаких тренажеров, да еще и тело теперь с другими мышечными рефлексами. Не боксировал этот князь никогда, другим спортом занимался: верховой ездой да фехтованием. Да и руки его, то есть, теперь мои, не для бокса: маленькие и слишком беленькие ладошки с длинными тонкими пальцами пианиста…

Мои мысли прервал Степан:

— Ваша светлость, пани Иржина слугу прислала. Он ждет вашего ответа, изволите ли вы завтра к полудню принять его хозяйку?

«Однако, навязчивая бабенка! Впрочем, от меня не убудет, если погляжу на нее, а то мне уже любопытно, что за мадам меня домогается», — подумал я, а вслух сказал денщику:

— Ладно, передай, что соизволю завтра принять ее в указанное время. Только тебе придется до этого привести меня в порядок: наладить помывку в бане, побрить и по поводу одежды, подобающей князю, позаботиться.

— Помилуйте, ваша светлость! Баню и бритье сумею наладить, а вот одежду, какую просите, взять негде, — проговорил Коротаев.

— Так уж и негде? А как же мундир? — сказал я.

Степан пробормотал:

— Вы же сами сказали, ваше высокоблагородие, что мундир испорчен безнадежно.

— Так почини! Ты денщик или кто? Найди нитку и иголку, да зашей мои лосины и ботфорты почисти! Не понимаю, почему ты не сделал этого до сих пор? Времени у тебя полно имелось, чтобы форму хоть как-то в порядок привести, пока я без сознания валялся!

— Виноват, ваша светлость, я никогда раньше денщиком не был, — потупился Коротаев.

А я продолжал распекать его:

— Раз не был до этого денщиком, так теперь привыкай к новой должности! Отныне следи за порядком и четко соблюдай аккуратность. У меня не забалуешь! Требовать буду с тебя, как положено! Вот мой колет, например, мог бы еще раз перестирать, чтобы пятна от крови попытаться свести.

Рядовой уставился в пол, покраснев и снова бормоча, что, мол, виноват. Понимал, каналья, что князь и побить своего денщика право имеет.

Между тем, смягчившись, я сказал Степану, сбавив тон:

— Впрочем, что колет с не отстиранными кровавыми пятнами, так на то мне наплевать. Переживу. Все и без того здесь знают, что я ранен. Так пусть видят, что кровь свою пролил я на одежду. Хуже от этого не будет. Во всяком случае, оденусь, как подобает моему положению. И тебе, кстати, приказываю к приезду помещицы в форму облачиться. Хотя бы в колет и в сапоги. А раз рейтузы твои без одной штанины остались, то разрешаю временно заменить их этими твоими серыми крестьянскими штанами. Только подтяни их, как следует, чтобы не болтались. Пусть здешняя барыня увидит, что дух русских воинов не сломлен даже в плену. И мы в грязь лицом не ударим, если будем по форме одеты, пусть и без головных уборов. Военная форма всегда оказывает на гражданских людей определенное психологическое воздействие, подчеркивая принадлежность к защитникам государства…

Я осекся, поняв, что слишком сложно выражаюсь для этого времени. Откуда Степану Коротаеву знать про «психологическое воздействие», как и вообще про психологию? Ему такая дисциплина неведома. И не только ему, поскольку никакой психологии, как науки, в 1805 году еще просто не существует! Впрочем, Степан ничего не переспросил, только взглянул удивленно. Да и что он скажет? Если князь изощряется в словесности, сыпля какими-то непонятными терминами, то это его княжеская прихоть, которую денщику надлежит терпеливо выслушивать.