Она вспомнила, что отец того человека сам командовал достаточно большим военным подразделением. Это была бы уже не феодальная вражда, а реальная возможность проиграть войну. Как человек, получивший военное образование, она пыталась убедить себя, что страдания и боль одного ребенка, пусть этим ребенком была она сама, не могли перевесить по значимости исхода целой военной кампании. Но этим ребенком действительно, к несчастью, оказалась она, та боль до сих пор отзывается в ней, а ее тогда отказались даже выслушать всерьез. А теперь она не хотела принимать столь легкий ответ. Она была не единственной жертвой, но что, с точки зрения жертв, значат победы… победы для них не предназначены, они для других. Она зажмурилась, стараясь снова поглубже запрятать те чувства, которые хотели вырваться наружу.

— Ты и без омоложения стал благоразумным и осторожным. — Она уколола его этим новым оружием.

Последовало короткое молчание, отец дышал сейчас почти так же резко и отрывисто, как в тот роковой день дышала она.

— Тебе нужна помощь, Эсмайя, — наконец проговорил он. Голос его звучал теперь почти как всегда, ровно и уверенно, но в то же время ласково. Генерал должен уметь владеть собой, а у него еще и опыт почти всей жизни. Ей же так хотелось расслабиться, знать, что он ее любит и будет защищать.

Но она не осмелилась спросить его об этом.

— Возможно, — ответила она. — Но не здесь. И не теперь. — «И не с отцом, который ее предал», — подумала она.

— Ты не вернешься, — сказал он. Он никогда не был глуп. Эгоист, да, но не глупый. Сейчас он смотрел ей прямо в глаза, как смотрел бы в глаза командиру, которого уважал. — Ты больше не вернешься, так ведь?

Она не представляла, зачем бы ей понадобилось возвращаться снова, но еще не была готова окончательно сжечь все мосты.

— Не знаю. Возможно, нет, но… ты должен знать… я договорилась с Люси о табуне.

Он кивнул:

— Хорошо. Я бы этого не сделал, но… Думаю, я еще надеялся, что ты навсегда приедешь домой, особенно после того, как с тобой так обошлись.

А ты со мной обошелся лучше? Но она сдержалась. Казалось, что отец все-таки услышал, что вертелось у нее на языке.

— Я понимаю, — ответил он. Ничего он не понимал, но она не собиралась спорить, по крайней мере не теперь. Теперь ей хотелось уединиться, побыть одной. Она догадывалась, что ей все-таки придется какое-то время провести с психонянями, но сейчас…

— Пожалуйста, Эсмайя, — проговорил отец. — Пусть тебе помогут там, во Флоте, если ты не хочешь, чтобы помогли здесь.

— Я собираюсь поехать в долину, — ответила она, не обращая внимания на его слова. У него не было права указывать ей, что делать с раной, виной которой был он сам. — На один день. Завтра. Я не хочу, чтобы меня кто-нибудь сопровождал.

— Понимаю, — снова сказал он.

— И никакого наблюдения, — продолжала она, не мигая глядя ему в глаза. Первым моргнул он.

— Никакого наблюдения, — согласился отец. — Но дай нам знать, если решишь остаться там на ночь.

— Конечно, — сказала она и успокоилась. Во многом они были похожи, а она раньше этого не замечала. Несмотря на обиду и злость, ей внезапно захотелось рассказать ему все про мятеж.