После обеда стало видно, какое значение имеет возраст. Молодые полностью оправились и небольшими группами сновали по лагерю, болтая и смеясь. Ветераны спали как убитые, даже не переворачиваясь с боку на бок, поэтому просыпались с онемевшими, затекшими членами. На их телах расплывались синяки, утром еще совершенно незаметные. Молодежь на свои раны почти не обращала внимания, но и над ветеранами никто не смеялся. В них рекруты видели прежде всего знатоков воинского ремесла: им и в голову не приходило подшучивать над возрастом.

Юлий нашел Корникса у догоравшего костра. Старик не спеша жевал мясо, с удовольствием грея кости возле жарких углей.

— Так ты выжил, — произнес Цезарь, искренне радуясь, что старик уцелел в хаосе ночной атаки.

На левом колене воина он увидел все ту же тугую повязку. Корникс вытянул больную ногу, давая ей отдых и покой.

Ветеран приветствовал командира, помахав в воздухе костью с недоеденным мясом.

— Пока что им не удалось прикончить меня, — ответил он, обдирая твердую корочку с жаркого. Прежде чем жевать голыми деснами, Корниксу приходилось долго сосать ее. — Ты обратил внимание, их там тьма-тьмущая, — заметил он, с интересом поглядывая на Юлия.

— Думаю, тысяч восемь-девять осталось, — подтвердил Цезарь.

Ветеран помрачнел.

— Потребуется уйма времени, чтобы перебить их всех, — серьезно заключил он, перекатывая во рту кусок горячего мяса.

Юлий улыбнулся.

— Ну и что же. Даже мастерам требуется время, чтобы выполнить свою работу, — сказал он.

Корникс согласно кивнул и, не переставая жевать, одобрительно заухмылялся.

Оставив ветерана у костра, Цезарь отправился искать Гадитика. Вместе они обошли лагерь, проверили все посты, которые были размещены в пределах видимости друг у друга. Такая система охранения исключала возможность внезапного нападения врага. Она кольцом охватывала весь лагерь и требовала большого количества часовых, но Юлий вышел из положения, приказав сменять сторожевые посты каждые два часа.

Ночь прошла спокойно, к лагерю римлян никто не приближался.

На следующий день, как только сгустились ранние сумерки зимнего вечера, они вышли из леса и снова нанесли удар по лагерю Митридата.

ГЛАВА 25

Едва сдерживая бешенство, Антонид мерил шагами роскошно обставленную комнату. Кроме него в помещении находился только сенатор Катон, привольно раскинувшийся на пурпурном ложе.

Маленькие глазки сенатора неотрывно следили за разъяренным «псом Суллы». Катон был очень тучным; он сильно потел и часто вытирал испарину с обрюзгшего лица. Заметив, что с плаща Антонида слетает дорожная пыль, сенатор едва заметно поморщился. Невеже следовало привести в порядок одежду, прежде чем требовать приема в одном из богатейших домов Рима.

— Я не смог узнать ничего нового, сенатор. Ровным счетом ничего, — отрывисто сообщил бывший советник диктатора.

Катон театрально вздохнул, оперся пухлой рукой на спинку ложа и выпрямился. Толстые пальцы, охватившие затейливо украшенное дерево, были липкими от сахара — Антонид оторвал сенатора от десерта.

Неспешно обсасывая пальцы, Катон ждал, пока взбешенный посетитель успокоится. «Пес Суллы» никогда не отличался сдержанностью. Даже при жизни диктатора он непрерывно строил козни и плел интриги, стремясь захватить побольше власти и влияния. А после этого нелепого убийства он совсем лишился разума и в поисках отравителей не раз заходил гораздо дальше предоставленных ему полномочий.

Катон был вынужден негласно поддержать Антонида, когда его действия обсуждались в сенате, иначе обвиняемые им люди могли бы просто уничтожить излишне рьяную ищейку.