Он не хотел быть грубым со своим другом, но лучше все прояснить с самого начала.

— Что?.. — воскликнул ошеломленный Брут. — Послушай, они не являются частью какого-либо легиона, а в Перворожденном меньше тысячи человек. Все, что тебе надо сделать…

Цезарь покачал головой.

— Я помогу тебе набрать людей, как и обещал, но не этих. Прости меня.

Брут недоверчиво смотрел на него.

— Но ведь я возрождаю Перворожденный именно ради тебя. Я должен быть твоим мечом в Риме, помнишь?..

— Я помню, — ответил Юлий, опять взяв Марка за руку. — Для меня наша дружба значит больше, чем что бы то ни было, кроме жизни моей жены и дочери. В моих жилах течет твоя кровь, ты это помнишь? А моя в твоих.

Он немного помедлил и крепко сжал руку друга.

— Эти солдаты — мои Волки. Они не могут находиться под твоим командованием. Давай оставим все, как есть.

Брут вырвал руку, его лицо ожесточилось.

— Хорошо. Держи Волков около себя, пока я буду бороться за каждого нового рекрута. Я вернусь в свои казармы — и мои люди тоже. Сообщи, когда захочешь привести туда своих солдат. Возможно, тогда мы обсудим плату за их пребывание там.

Он повернул ключ в замке ворот.

— Марк!.. — окликнул его Юлий.

Брут застыл на мгновение, потом открыл ворота и вышел, оставив створки раскачиваться.

Даже в компании двух стражников Антонид держал руку на рукояти кинжала, закрепленного на поясе, пока они шли по узким темным улицам. Там можно было найти множество потаенных мест, чтобы залечь и выжидать момент, когда он потеряет бдительность. «Пес Суллы» тяжело дышал, стараясь не обращать внимания на грязные лужи, которые совершенно испортили его сандалии. Один из его людей выругался, угодив ногой в свежую, еще не остывшую кучу.

Дневной свет редко заглядывал в эту часть Рима, а ночью тени приобретали страшноватые очертания. Здесь не было законов, не было солдат и не было жителей, которые могли откликнуться на призыв о помощи.

Антонид крепче сжал рукоять кинжала и пошел быстрее, потому что кроме звука их шагов появился еще какой-то шорох. Он не стал выяснять его причину, а, спотыкаясь, почти вслепую считал углы, нащупывая их рукой. Три угла от входа, потом еще четыре вниз и налево.

Даже ночью здесь ходили люди, чего в центре Рима никогда не бывало. Те, кого они встречали, мало разговаривали. Смутные фигуры торопливо пробегали мимо трех человек, опустив головы и огибая лужи. Когда изредка попадались факелы, на несколько шагов освещавшие дорогу, люди обходили их стороной, словно попасть в границы света значило навлечь на себя несчастье.

Только злоба заставляла Антонида продолжать путь, но даже она не избавляла от страха. Человек, к которому он шел, велел никогда не появляться на этих улицах без приглашения, но потеря дома дала Антониду мужество, рожденное гневом. В темноте оно, правда, значительно поуменьшилось, и дискомфорт усилился.

Наконец «пес Суллы» достиг места, где в самом сердце перенаселенного района пересекались дороги между заплесневелыми стенами. Он немного помедлил, пытаясь найти своего человека, напрягая глаза в темноте. Рядом с ним на камни капала вода, неожиданно раздававшиеся шаги заставляли спутников Антонида нервно оглядываться, размахивая кинжалами, словно отгоняя духов.

— Тебе было сказано не искать меня до последней ночи месяца, — раздался хриплый голос над самым ухом бывшего советника.

Антонид едва не заорал от ужаса. Он подскочил на месте, ноги заскользили по влажным камням. Кинжал мгновенно покинул ножны, но запястье было перехвачено крепкой рукой, что сделало «пса Суллы» совершенно беспомощным.

Незнакомец, стоявший перед ним, носил накидку и капюшон из грубой ткани, лицо его было скрыто, хотя в чернильной темноте узких улочек такие предосторожности вряд ли имели смысл.