Когда Катон и его люди скрылись из виду, Брут повернулся к Юлию.

— О чем ты думаешь? Сколько из «освобожденных рабов» будут шпионами? Сколько будут убийцами? Ты подумал об этом? Боги, надо найти способ его остановить!..

— Разве ты не хочешь тысячу солдат для Перворожденного? — спросил Юлий.

— Такой ценой? Нет, я скорее отдам Герминия отцу… или возьму золото. Если их будет немного, у нас еще есть возможность присмотреть за ними, но тысяча… Половине Перворожденного мы не сможем доверять. Это просто глупо.

— Ты сам понимаешь, что он прав, — вмешался Рений. — Сотня — и то больше того, что я хотел бы принять.

Цезарь посмотрел на обоих друзей. Их не было рядом, когда он рыскал по побережью в поисках римлян, когда нашел своих ветеранов в Греции.

— Мы сделаем их своими, — сказал он, стараясь не обращать внимания на сомнения.

Проспав до тех пор, пока солнце не поднялось над древним городом, Катон встал с ужасной головной болью, от которой не помогло даже горячее вино. Боль пульсировала в висках, когда он слушал Антонида, едва осмысливая сказанное им.

— Десять тысяч сестерциев — очень высокая плата даже за смерть, Антонид, — сказал сенатор.

Ему доставляло удовольствие видеть капли пота, выступившие на лбу советника, хорошо понимавшего, что, если деньги не будут заплачены, это грозит ему неминуемой смертью. Катон знал, что, заставляя ждать, он причиняет Антониду страдания, но все равно тянул время, постукивая пальцами по краю ложа.

Публичной враждебности от Помпея следовало ожидать, даже если бы убийца не вложил в руки девочки глиняный знак, как ему было приказано сделать. Катон не мог предположить, что сенатор станет действовать с холодным расчетом, но решительно. Он надеялся, что от горя тот будет вести себя неосмотрительно, позволив арестовать себя и исключить из игр в сенате. Вместо этого Помпей проявил самообладание, что говорило о нем как об опасном враге, чего Катон до сих пор не осознавал.

Сенатор вздохнул и потер подбородок. Если его ценят враги — значит, он реальная сила в Риме.

— Я бы отказал тебе в поддержке и финансах, Антонид, если бы речь шла не о судебном деле. Я нанял Руфия Сульпиция в качестве твоего адвоката.

— Я и сам могу выступить против Цезаря, сенатор. Это довольно простое дело, — ответил удивленный советник.

— Нет, я хочу, чтобы этого наглого петушка унизили. Как я смог убедиться, он достаточно молод и безрассуден, так что это будет несложно. Публичное унижение перед судьями и плебеями смоет немного свежего блеска с его должности трибуна. Мы даже можем потребовать смерти за те лишения, которые тебе пришлось перенести.

Катон закрыл глаза и потер лоб, сморщив губы.

— Это цена за моего сына, и он должен ее заплатить. Воспользуйся услугами Сульпиция. В Риме немного более умных людей, чем он. Руфий найдет юристов, которые обнаружат прецеденты… У меня нет сомнения, что этот Цезарь хорошо подготовится. Ты послал свой иск в суд?

— Нет, я ждал назначенного числа. Я отправил просьбу претору, но ответа пока не было.

— Вот поэтому, Антонид, тебе и нужен Сульпиций. Встреться с ним и поручи ему это дело. Он обеспечит рассмотрение через месяц или даже раньше. Это его работа, ты же знаешь. Дом вернется к тебе, за что, я надеюсь, ты будешь мне благодарен и признателен.

— Конечно, сенатор. А деньги?..

— Да-да, — раздраженно ответил Катон. — У тебя будут деньги и для суда, и для… других дел. А теперь дай мне отдохнуть. День предстоит долгий и утомительный.

Даже в своем собственном доме он разговаривал с осторожностью, находя удовольствие в конспирации, которая вынуждала его пользоваться услугами таких людей, как Антонид.