Вспомнив о расставании с женой, Юлий бессознательно стиснул зубы. Прощание было горьким, и очень не хотелось уезжать, пока не сгладится чувство обиды, появившееся у обоих, но пришлось присоединиться к Перворожденному, чтобы вместе с другими легионами идти на север.

Еще свежи были воспоминания о том, как он покидал город в последний раз. За спиной на горизонте горел Рим, люди Суллы охотились за последними уцелевшими солдатами Перворожденного… Юлий шагал и кривил губы в злой усмешке. Легион выжил, а отравленная плоть Суллы превратилась в пепел.

Судебный процесс в значительной степени помог восстановить доброе имя Мария, но Цезарь понимал, что, пока друзья Суллы живут и занимаются своими отвратительными играми в сенате, Рим не станет таким, каким мечтал видеть его Марий. Положение Катона достаточно прочно, пока его главные оппоненты воюют, но когда они вернутся, Юлий объединится с Помпеем, чтобы сокрушить интригана. Полководец понимал необходимость этого, как никто другой.

Внезапно Юлий подумал о судьбе сына Катона. Было бы слишком просто в каждом бою ставить того в первые ряды, пока его не убьют. Цезарь поклялся себе, что если Герминий погибнет, то, как всякий другой солдат, лишь по прихоти судьбы. Дочку Помпея нашли с глиняной табличкой в ладони. На ней значилось имя Суллы. Юлий не сторонник убийства невинных, но пусть Катон боится за своего сына. Пусть лишится сна, пока Герминий сражается за Рим…

Предстоят долгие тяжелые месяцы войны. Цезарь знал, что им не вернуться в город раньше чем через год. Возможно, потребуется и значительно больше времени, если командир у рабов действительно так хорош, как говорят.

Но Юлий может быть спокоен. Поместье сумеет захватить только целая армия, а отец Корнелии, Цинна, остался в сенате, чтобы противодействовать Катону. Они заключили очень прочный альянс, и Юлий знал, что с силой Помпея и богатством Красса возможно достичь чего угодно.

Горнисты протрубили сигнал к привалу, когда колонна выходила из сумрачного ущелья под лучи заходящего солнца. Юлий увидел Фламиниеву дорогу, бегущую вниз, в глубокую долину, а затем снова уходящую вверх, к далекой черной горе, за которой, как говорили, и расположен Аримин. Цезарю хотелось, чтобы рядом были Брут или Кабера, который шел со вспомогательными отрядами ближе к хвосту колонны. Однако должность трибуна давала право находиться ближе к передовым частям, но не собирать здесь друзей, чтобы развлекаться в походе.

На заходе солнца первые часовые заняли свои посты, оставив товарищам по давней традиции свои щиты. На широкую равнину опустилась тишина. Десять тысяч солдат быстро поели и улеглись спать в миниатюрном городе, возведенном их же руками. Ночью они по очереди будут подниматься, чтобы стоять на часах, а смененные воины станут укладываться на еще теплые тюфяки, оставленные товарищами, чтобы отдохнуть и согреться после долгого стояния на холодном горном воздухе.

Юлий тоже стоял в свою очередь в дозоре, вглядываясь через земляной вал в ночную тьму. Из рук центуриона он получил деревянную табличку с вырезанным на ней паролем и заучил его наизусть. Потом он остался в темноте один. За спиной спал лагерь. Цезарь улыбнулся — он понял, почему часовым не полагается иметь при себе щиты: на верхний край можно опереться руками, положить на них голову и подремать.

Юлий бодрствовал и раздумывал о том, когда же в последний раз застигали часового, спящего на посту. Провинившегося забивали насмерть его же товарищи по палатке, и столь суровое наказание не давало сомкнуть глаз даже самым слабым солдатам.

Вахта прошла без происшествий, и Цезаря сменил следующий легионер из их палатки. Желая побыстрее заснуть, Юлий занял его место и закрыл глаза. Проблемы, связанные с Корнелией и Катоном, сразу же показались ему далекими. Он лежал и слушал храп товарищей. Нет силы в мире, которая осмелится потревожить мощное войско, ведомое Крассом на север.

Уже погружаясь в сон, Юлий думал о том, как они с Брутом прославят имя Перворожденного в предстоящих кровопролитных сражениях.