Когда совет закончился, уже наступил рассвет, и день прошел в свертывании лагеря и подготовке к походу. Юлий находился в палатках Перворожденного, отдавал приказы и разъяснял диспозицию Бруту и центурионам. К вечеру все знали, насколько тяжелый бой им предстоит, и многие болячки, заработанные на марше, были просто забыты при мысли о серьезности грядущего испытания. Несмотря на слухи об огромной численности армии рабов, все солдаты понимали, что недопустимо оставить Рим и их семьи беззащитными перед ордой мятежников. Каждый легионер знал, что по дисциплине и воинскому умению с римским войском не сравнится ни одна армия, откуда бы она ни явилась и какой бы численностью ни обладала.

Армию Спартака заметили на заходе солнца. Горнисты протрубили приказ строить лагерь с оборонительным валом высотой в два раза выше обычной: потом все солдаты по очереди понемногу поспали, постоянно ожидая ночной атаки. Те, кто бодрствовал, проверяли доспехи и оружие, смазывали маслом кожу, полировали металл, заостряли наконечники копий и дротиков либо заменяли их новыми из кузниц. Собирали баллисты и онагры, готовили к ним метательные снаряды. У армии рабов не было метательных машин, а между тем даже один залп катапульты мог пробить в рядах противника значительную брешь.

Из неглубокого сна Цезаря вырвал Брут.

— Моя очередь? — сонно спросил Юлий, приподнимаясь и оглядывая темную палатку.

— Тише… Выходи наружу. Я хочу тебе кое-что показать.

Немного недовольный, Цезарь следовал по лагерю за Брутом. Дважды их останавливали часовые и спрашивали пароль. На расстоянии атаки от противника лагерь не мог быть спокойным. Многие не сумели заснуть, сидели у палаток или вокруг небольших костров и негромко беседовали. Напряжение и страх сжимали мочевые пузыри, и Юлий с Брутом то и дело замечали в пыли мокрые пятна и следы ручейков.

Юлий понял, что Брут ведет его прямо к преторианским воротам в северной части лагеря.

— Чего ты хочешь? — прошипел он другу.

— Ты мне нужен, чтобы выйти из лагеря. Они пропустят трибуна, если ты прикажешь.

Марк шепотом поведал Цезарю свой план, и Юлий покачал в темноте головой, поражаясь неуемной энергии Брута. Он хотел было отказаться и вернуться в палатку, но от ночного воздуха в голове прояснилось, и Цезарь сомневался, что снова заснет. Усталости он не чувствовал. Вместо этого мускулы дрожали от нервного возбуждения, и бездеятельное ожидание казалось наихудшим вариантом.

Ворота охраняла центурия экстраординариев, все еще покрытых пылью после дневного патрулирования. Их командир направил своего коня навстречу подходившим Юлию и Бруту.

— Слушаю, — сказал он просто.

— Я хочу выйти из лагеря на пару часов, — ответил Цезарь.

— Приказано никому не покидать лагерь.

— Я легат Перворожденного, трибун Рима и племянник Мария. Выпусти нас.

Центурион заколебался, боясь нарушить приказ.

— Надо доложить об этом. Если вы выйдете, то нарушите прямое распоряжение Помпея.

Цезарь посмотрел на Брута, мысленно ругая друга за то, что он поставил его в подобное положение.

— Я утрясу вопрос с командующим, когда вернусь. Докладывай, если считаешь нужным.

— Он захочет узнать, зачем вы выходили за ворота, — продолжал центурион, слегка морщась.

Юлию понравилась дисциплинированность легионера, но он с ужасом думал, что скажет Помпей, если центурион все сообщит ему об их выходке.

— Там есть высокая скала, с которой видно все поле боя, — спокойно сказал Цезарь. — Брут считает, что с ее вершины можно посмотреть на вражеское войско.