– Скрываю?

– Что ее забрали в больницу, она теперь в сознании и несомненно начинает распространять слухи про орден. Правда это?

– Да.

– И вы знаете, где она?

– Вы же только что сказали – в больнице.

– Где вы ее посещаете и не позволяете этого другим?

– Где она под защитой полиции.

– Защита полиции? – повторил Патта таким голосом, что Брунетти побоялся – услышат на нижних этажах. – А кто установил эту защиту? Почему нет упоминаний в списках дежурств?

– Вы видели списки, синьор?

– Не ваше дело, кто их видел, Брунетти. Вы только скажите мне, почему там не указано ее имя.

– Там записано – «Надзор».

И снова Патта прорычал эхом за Брунетти:

– Целыми днями полицейские сидят в больнице, ничего не делают, а вы нагло пишете «Надзор»?

Брунетти не стал спрашивать Патту, не сменить ли формулировку и не записать ли «Охрана», а выбрал более мудрый путь – молчание.

– А кто там сейчас? – вопросил Патта.

– Гравини.

– Ну так гони его оттуда! У полиции в этом городе есть дела поважнее, чем сидеть у палаты беглой монахини, которая попала в больницу.

– Я считаю, что она в опасности, синьор.

Патта яростно махнул рукой:

– Знать ничего не хочу об опасности! Мне плевать, если она в опасности! Если она годится, чтобы выйти из‑под защиты святой матери церкви, то должна быть готова и отвечать за себя в том мире, куда так стремилась войти. – Увидел, что Брунетти готов возразить, и повысил голос: – Чтобы Гравини через десять минут не было в больнице – вернуть его в караулку!

Снова Брунетти попытался объяснить, но Патта оборвал его:

– Никаких полицейских чтобы там не было, около этой палаты! Если будут, если кто‑то пойдет туда, – тут же будут освобождены от своих обязанностей! – Патта еще дальше перегнулся через стол и угрожающе добавил: – И то же будет с тем, кто их туда направляет. Понятно, комиссар?

– Да, синьор.

– И держитесь подальше от членов ордена Святого Креста. Настоятель не ждет от вас извинений, хотя я думаю, что это неслыханно – после того, что я слышал о вашем поведении.

Комиссар знал Патту в этой струе, хотя никогда не видел его столь выбитым из колеи. Пока тот продолжал говорить, накручивая свой гнев, Брунетти отвлекся – принялся вычислять причину такого сверхнормативного поведения. Единственное подходящее объяснение – страх. Если Патта – член «Опус Деи», его реакция была бы не сильнее раздражения, он достаточно навидался Патты, чтобы понимать, что в данном случае тут что‑то совсем другое и гораздо сильнее. Значит, страх.

Голос Патты призвал его обратно:

– Вы поняли, Брунетти?

– Да, синьор. – Брунетти встал. – Я позвоню Гравини. – И двинулся к двери.

– Если пошлете кого‑то еще туда, Брунетти, – вам конец. Вы поняли?

– Да, синьор, понял, – сказал он.

Патта ничего не сказал о пребывании там в свободное время, хотя для Брунетти разницы не было.

Он позвонил в больницу со стола синьорины Элеттры и попросил к телефону Гравини. Несколько раз ему передавали отказы Гравини покинуть комнату, хотя Брунетти сказал тому, с кем разговаривал, что это приказ комиссара. Наконец, больше чем через пять минут, Гравини подошел к телефону. Первое же, что он сказал, было:

– Там с ней доктор в палате. Он не уйдет, пока я не вернусь.

Только после этого спросил, говорит ли с Брунетти.