– Да что, партсобрание ему в клюз, он делает? – Ты смотришь на стоящих рядом Антона Павловича и Яну, но они в таком же замешательстве, как и ты.

А затем до вас начинает доходить. Все связывается воедино: и грядущий проигрыш Торгового комитета в войне с партийными блоками, и глава комиссии по экспериментальному вооружению Фосфор Аврельевич, и Древние, управлявшие самосбором с помощью своих мозговых нейроимплантов.

– Вы что, собираетесь подчинить самосбор? – Твой голос хрипнет, когда ты обращаешься к Фосфору Аврельевичу, но тот грустно разводит руками.

– Подчинить самосбор? Мы что, боги, по-твоему? Для этого у нас уже недостаточно технологий. Нет. Главное, что ее имплантов хватит, что мы смогли его вызывать.

Ты материшься. В глазах Фосфора Аврельевича читается все. Ты видишь в них туманы самосборов, что смахнут наседающие на блоги Торгового комитета отряды партийных ликвидаторов, ты видишь, как затем эти же туманы хлынут во все прочие этажи, что откажутся принять власть Торгового комитета. В его глазах ты видишь лютое, стеклянное безумие и клубящийся фиолетовый туман. И ничего, абсолютно ничего больше.

Твоя рука тянется к кобуре пистоля. Что-что, но отдать в руки одного человека такую власть ты не готов.

Твои пальцы уже на холодной рукоятке оружия, когда горла касается остро заточенный нож. Ты чувствуешь горячее дыхание стоящей за твоей спиной Алмазовой.

Все взгляды поворачиваются на вас. На твоем лбу холодный пот.

– Ему нельзя отдавать эту власть! Неужели вы не понимаете! – Ты кричишь, режа горло о лезвие, но ликвидаторы молчат.

Профессор улыбается и пробует пальцем догигахрущевский нож.

– Успокойтесь капитан. Я сделаю это быстро…

Металлический щелчок предохранителя заставляет его замереть.

Оружие отступившего назад Антона Павловича целит прямо в живот профессора.

– Знаете, я очень долго таскал с собой ружье, а не пора ли из него выстрелить? Мне кажется, капитан Влад прав. Самосбор – это немного не та сила, которую можно раздавать в одни руки. Фосфор Аврельевич, отойдите от капсулы, и никто не пострадает.

В один миг ситуация раскаляется добела. Четырнадцать щелчков предохранителей сливаются в один звук. Ликвидаторы мгновенно берут медика на прицел, но никто не решается выстрелить. Пока. Профессор, бледный и испуганный, не может произнести ни слова, однако первые пришедшие в себя ликвидаторы уже начинают медленно заходить медику за спину.

Все отвлеклись от вас, и ты тихонько шепчешь Яне, уговаривая убрать нож. Все, что ты просишь, – сделать правильный выбор.

Впервые за все это время ты чувствуешь, что руки девушки дрожат. Она мечется между верностью присяге и пониманием неправильности всего происходящего. А затем она, наконец, решается и выбирает.

Ты понимаешь это, когда твою кожу режет огнем и сталь ножа вскрывает твое горло.

– Прости, – шепчет она, и в то же мгновение, выпустив тебя из захвата, вскидывает сжатый в левой руке пистолет. Гром выстрела. Пуля вбивается прямо висок Антона Павловича. На пол падает так и не выстрелившее ружье медика.

Но тебе уже не до этого. Из твоего горла хлещет кровь. «Все. Конечная. Лифт дальше не идет», – по-дурацки ясно проносится в мозгу. Падающие на пол алые капли отсчитывали последнюю минуту твоей жизни.

С хрипом ты разворачиваешься к Яне и, к своему удивлению, видишь слезы в ее глазах. Ты бы тоже сказал ей «прости», но твое горло перерезано, а потому ты просто бьешь Алмазову в солнечное сплетение и толкаешь ее от себя.