Заводы мертвы. Слизь заполняет цеха. Станки с распятыми на них рабочими начинает трогать ржавчина. Коридоры блока пустынны. Только в шахтах лифтов тяжело вспухают грибы-гробовики, прорастающие на ставших ненужными после жертвоприношений людях.

В блоке тьма. Единственный свет здесь отныне и навсегда – свет Чернобога. Единственное освещение – свечи из трупного сала, горящие на мессах. Блещут ножи. Кричат на алтарях. Плачут за гермами жители. Кричат, зарастая новой славной черной плотью, люди, прикованные к лестничным пролетам. Но это все суетное. В глубинах блока, в дальних коридорах, в особенно густых тенях что-то зарождается. И это что-то теперь чувствуют все – от великого пророка до молодой жительницы, которую по коридорам тащат жрецы для того, чтобы утешить свою плоть. И девушка отчаянно кричит, кричит от предчувствия того, что родится из теней. И великий пророк, смотря на это, радуется, смеясь каркающим стариковским смехом.

Через семь циклов в блоке закончилась вода. Великий пророк долго совещался со жрецами, понимая, что если ничего не сделать, то жители умрут и нельзя будет принести девять и девять юных дев на грядущий праздник Бетонницы, да и семьдесят семь старцев не дождутся ножа на святое Плесневещенье.

Пару десятков бывших рабочих освобождают. Теперь они под надсмотром воинов-чернобожников чинят водопровод и обслуживают работу насосных станций.

Через три раза по семь циклов был самосбор. Чернобог всегда защищает свою паству, посему истинно верующие были спасены. Погибло лишь несколько десятков жителей, чьи ячейки имели плохие гермодвери. Собравшиеся жрецы решили, что гибель этих людей есть непоправимая трата жизней тех, кто мог бы умереть во имя Чернобога.

Еще несколько десятков рабочих выпущено из заточения. В одном из цехов жрецы Чернобога предали слизь огню и позволили людям устроить ремонтную мастерскую для герм.

Меж тем то, что зарождается во тьме блока, становится почти материальным. Его присутствие чувствуют даже люди в соседних блоках. Этажи пустеют. Люди бегут.

Свечи больше не могут разгонять тьму. Отныне только жрецы ходят по коридорам в одиночку. Многие чернобожники и вовсе стали запираться в ячейках вместе с жителями блока, понимая, впрочем, что двадцать сантиметров стали не могут отгородить их от того, что скоро появится снаружи.

В блоке заканчивается пищевой концентрат. Выпустить десяток рабочих и на этом успокоиться не получилось – завод пищевого концентрата требует поставок белковика обыкновенного. А значит, надо налаживать заготовки белковика. Еще для работы завода нужно электричество. И детали для сожженных во время захвата блока концентратомешалок. Кстати, точить на станках означенные детали должны квалифицированные мастера. А они сейчас висят в храме в сплетении собственных кишок. Не зная, как решить все эти вопросы, великий пророк три цикла молится Чернобогу, но не получает ответа.

Попытки кормить людей человечиной проваливаются. Чернобог гневается оттого, что предназначенные ему в жертву люди вместо этого становятся кормом.

Жрецы долго совещаются с великим пророком. Поговаривают, что он не видит другого выхода, кроме как принести в жертву всех жителей и идти в поход на новый блок.

Наконец решение, кажется, находят. На третью смену совещания жрецы сообщают, что Чернобог в своей милости забрал к себе душу верховного пророка и, освободив его бренную плоть, вверил бремя решений в их руки. И решение их было трудным.

В блоке больше нет теней. Все залито мертвым электрическим светом. Свет везде. Из-за него не видно даже пламени от свечей из трупного сала. Зато работяги вывозят тележки с пищевым концентратом из проходной сданного в срок завода. Руководящий этим процессом начблок судорожно утирает лоб платком. Ткань пропитывается кровью, прикасаясь к окровавленным костям черепа.