Бывали дни, когда он настолько погружался в чтение, что его мог позвать к обеду кто‑то, буквально стоящий рядом с ним, а он не слышал голоса. В то время он и прочел рукопись трактата Клетуса, написанную от руки на сероватой бумаге местного, дорсайского, изготовления. В ней имелись исправления и вставки, в частности в некоторых местах были вычеркнуты целые куски. Обычно Клетус не отмечал такие изъятия соответствующим примечанием, и Хэл часто пытался догадаться, почему его прапрадед решил их сделать. Но рядом с аккуратно вычеркнутым куском из раздела, посвященного изучению местности, сбоку стояло примечание: «может оказаться полезным лишь для меньшинства читателей».

Интересно, почему?

Эта, фраза, казалось, исключала Хэла из числа избранных. Что, если он принадлежал к числу тех, кто не поймет этот фрагмент? Хэл еще тогда внимательно перечитал вычеркнутый кусок и не нашел в нем ничего, что, казалось бы, могло оказаться полезным; но к сожалению, у него не было никакого способа на практике проверить эту информацию – пока он не вырос, не стал офицером и не столкнулся с необходимостью самому действовать на местности.

Он даже не спросил никого из старших о смысле этого куска, боясь, что их ответ подтвердит его опасение, что он, возможно, не принадлежит к тем, кому принесет пользу текст, который Клетус первоначально намеревался включить в свой труд.

Позже, когда он вырос – как Донал – и действительно стал офицером, этот кусок оказался настолько глубоко погребенным в его памяти, что он почти позабыл его; и, в любом случае, к тому времени он развил интуитивную логику, которая, как ему представлялось, во всем заменяла – и превосходила – то, что обещал этот фрагмент книги Клетуса.

Сам по себе отрывок был короток и достаточно понятен. И теперь, идя по кругу, Хэл оставил где‑то далеко уступ и Гильдию Придела; и обнаружил, что одновременно стал – как раньше в случае с сэром Джоном Хоквудом – Клетусом, сидящим за своим столом и пишущим этот фрагмент, и кем‑то другим, наблюдающим, как сидит и пишет худощавый человек неприметной наружности.

«После того как офицер, полностью изучит местность и поймет ее особенности,  – гласил удаленный текст, – следует сосредоточиться на ней, представляя, как, по ней движутся вражеские войска. В конечном счете этот офицер обнаружит, что этот мысленный образ превратится из концепции в видение. Применительно к тому, о чем я пишу, имеется большое различие между этими двумя понятиями – как может засвидетельствовать любой великий живописец. Концепция – это трехмерное и, насколько возможно, полное воображаемое представление об объекте или сцене. Но она остается плодом создания породившего ее ума. И она, в некотором смысле, связана с этим умом, создавшим ее.

Но когда завершенная, мысленная картина обретает существование, она полностью отделяется от тою, кто ее задумывал. Живописец – а я говорю это, будучи сам неудавшимся художником – может, создав концепцию чего‑либо, изобразить результат, по желанию видоизменяя или улучшая его. Но с завершением умственная картина приобретает собственную жизнь. Проигнорировать это – даже в ничтожной степени – означает уничтожить ее истинность. У художника нет никакого выбора – он должен нарисовать ее такой, какова она есть. То есть, возможно – более грандиозной или отличной от его первоначальной концепции. Я предположил бы, что то же самое явление имеет место для авторов художественной прозы, когда они говорят о том, что сюжет начинает сам управлять собой, высвободившись из‑под воли автора. Таковы, например, ситуации, в которых, персонаж по сути отказывается от того, чтобы существовать, говорить или действовать согласно первоначальным намерениям автора, и настаивает на том, чтобы существовать, говорить или поступать как‑то иначе.