— Постойте, — Саша посмотрел на «Благовествование». — А книга? Вы не будете использовать ее в качестве вещественного доказательства?

— Нет, — терпеливо покачал головой старший. — Если бы она пропала, ее бы искали в качестве возможного мотива убийства. Тогда книга могла бы послужить вещественным доказательством. Но поскольку Якунин удавился сам, книга никакой роли не играет. Ремень — да, а книга…

— Он же не на книге повесился, — вставил молодой.

— Саша, — цыкнул на него старший.

— Молчу, Аркадий Николаевич, — откликнулся тот.

— Понятно, — ответил Саша. — Значит, книга остается у меня?

— Конечно. Она же ваша?

— Моя.

— Тогда остается. Они протопали в прихожую.

— Еще раз извините за беспокойство, — сказал Волин.

— Ничего страшного.

— Всего доброго.

— До свидания, — хитро сказал молодой.

— До свидания, — ответил Саша. Он запер дверь, вернулся в кухню, уселся за стол и принялся рассматривать «Благовествование». Отчего-то ему казалось, что самоубийство Андрея каким-то мистическим образом связано именно с книгой. Скорее всего, это тоже было сумасшествие. Шиз. Саша ощущал странные токи, идущие от «Благовествования». Покалывание в кончиках пальцев, на висках, на задней стороне шеи и в груди. На всякий случай он отодвинул книгу подальше и снова взялся за котлету. Жевал и смотрел на книгу. И чем дольше смотрел, тем больше крепла в нем уверенность, что книга тоже смотрит на него. Она живая. Он доел, вытер руки. Затем умылся, почистил зубы и принялся одеваться. Спокойно, не торопясь, точно зная, что намерен делать. Натянув туфли и пальто, Саша пересчитал деньги. Немного, но еще где-то была заначка. На «черный день». А день-то наступил — куда уж чернее. Он вышел на площадку, запер дверь и спустился вниз. Через спящий двор, мимо бойлерной, детского сада и гаражей, к залитой ярко-оранжевым неоновым светом улице. И побрел к метро. Не потому, что рассчитывал дождаться открытия подземки, просто у метро было проще поймать такси. Ему повезло. Он подхватил частника. Молодой паренек с громким провинциальным говором согласился подбросить до Склифосовского всего за семьдесят. Через полчаса Саша барабанил в дверь приемного покоя. Открыл ему заспанный охранник. Посмотрел, лениво позевывая, спросил с оттяжкой:

— Н-но? Че надо?

— Мне срочно нужно поговорить с больным.

— Утром приходи, — лаконично ответил тот и закрыл дверь. Саша забарабанил снова. Дверь опять открылась.

— Мужик, — с угрожающей ласковостью процедил охранник. — Ты, я смотрю, нормального языка не понимаешь, да? В репу хочешь получить? Так это мы тебе сейчас мигом сообразим.

— Я — врач, — сказал Саша. — И мне срочно нужно поговорить с больным.

— А мне по хрену, понял? — осклабился охранник. Саша вдруг почувствовал внутри себя странную ледяную пустоту. Она вращалась, втягивая легкие, сердце, желудок, не мешая, однако, думать. Мысль, крутящаяся в его голове, была проста и ненавязчива. «Сейчас я его убью», — думал некто, сидящий в Сашиной голове. Наверное, это тоже был Шиз. Великий и ужасный.

— Слышь, врач, — позвал ласково охранник. — Иди-ка ты на х…, пока тебе морду не набили. И снова закрыл дверь. Саша опять постучал. Вежливо, костяшками пальцев, не рукой даже. Просто аккуратно постучал.