— Помни, ты обещал мне, что твои воины не будут штурмовать Раббат, пока за последним арамеем не закроются ворота. Тот кивнул. Лицо Иоава, изуродованное длинным шрамом, осталось невозмутимым. Его единственный глаз хранил безразличие души.

— Я помню, что обещал тебе мой Царь Дэефет. Его слово — слово Га-Шема. А слово Га-Шема — закон, и никто не смеет нарушить его. Иегудеи не убивают тех, кто не замыслил худого против их Господа или против них самих. Адраазар ответил, не раздумывая ни секунды и без тени страха:

— Я держу в мыслях худое. И мне очень жаль, что нельзя немедленно расправиться с тобой, с твоим Царем и с этими псами пустыни, — он кивнул в сторону Авессы и Рагуила. — В честном бою иегудеи побеждают лишь слабых. Чтобы справиться с сильными, им приходится платить за предательство. Иоав улыбнулся. Мышцы на одной стороне лица его были мертвы, и потому улыбка выглядела жутко, подобно оскалу ярости.

— Мы заплатили Тову, это так. Но за твое предательство, Царь Сувы, Дэефету не пришлось платить даже геры‹Гера — двадцатая часть священного сикля.›. Адраазар инстинктивно потянулся к пустым ножнам и тотчас же в грудь и в шею ему уперлись наконечники копий.

— А теперь скажи то, что должен сказать, Царь Сувский, — спокойно продолжил Иоав. — Если не хочешь немедленной смерти себе и своим воинам. — Адраазар натянул поводья. Он смотрел в безразличный глаз Иоава. А тот демонстративно зевнул и добавил: — Ну? Долго нам ждать?

— Я благодарен Дэефету и Га-Шему за то, что они даровали мне жизнь. Я покорился воле Дэефета и Га-Шема, — быстро пробормотал Адраазар. — Я и подвластные мне будут данниками Дэефета и Га-Шема тридцать лет. — Повисла долгая пауза, после которой Адраазар закончил совсем уже тихо: — Клянусь. Иоав несколько секунд смотрел на него, затем тронул коня, подъехал к Адраазару и произнес равнодушно:

— У тебя много солдат. Ты мог выйти из города, сразиться и умереть с мечом в руке, как и подобает воину. Но ты решил спасти себе жизнь, Царь Сувы. Так кто же из нас пустынный пес? Мы, сражающиеся за своего Господа, или ты, предавший не только Господа, но и друга. — Иоав снял с пояса кошель, распустил кожаный снурок, вытряхнул в пригоршню сикли и высыпал их к ногам Адраазарова жеребца. — Мой Царь всегда возвращает долги. Тридцать сиклей. Плата за твою верность. Предательство не стоит дороже. А теперь иди, Царь Сувы. Но знай, несешь ты на плечах своих грех, станешь искать успокоения и не найдешь его. Ни до смерти, ни после нее. Пошел прочь. Иоав ударил пятками коня и поскакал вперед. Он ни разу больше не оглянулся. Зато оглянулся Адраазар. Оглянулся, чтобы увидеть Царя Аммонитянского, Аннона, стоящего на гребне городской стены, в ореоле, сотканном из лучей утреннего солнца. В царских доспехах тот выглядел, как отлитое из золота божество. За спиной его развевался белый плащ, подбитый багряным. В руке он держал меч. В венце его, преломляя солнечный луч, сверкал огромный рубин цвета крови. Колонна арамеев выходила из города, черной змеей пересекала долину и скрывалась за финиковыми рощами. Оказавшись за воротами, каждый солдат бросал на землю меч, копье или дротик и снимал округлый кожаный шлем. Всадники спешивались. Иегудейские солдаты отгоняли жеребцов — свою законную добычу — в сторону. Иоав подъехал к стене Раббата на расстояние прицельного полета стрелы. Двое воинов мгновенно сомкнулись, закрывая Аннона своими телами, словно иегудейский военачальник мог прятать под плащом лук. Странно, но Иоав не слышал плача и причитаний горожан, как это случается обычно, когда из осажденного города уходят наемники.