— Страх не остановит меня.

Она увидела, как его ноздри затрепетали от гнева.

— Так, ну, ладно, — проговорил он, сдерживая себя. — Эта твоя фраза насчет того, что каждый человек должен сохранять верность чему-либо. Я так понял, что это был камень в мой огород? Ну, так знай же, что я верен карате, верен своему полицейскому долгу, верен...

Она ждала, когда он скажет: «Верен тебе, Мичи». Но он этого не сказал.

— Ты очень искусный каратист, Мэнни. Я это не раз уже говорила тебе. Но ты боишься одного человека...

— Я не хочу про это ничего слышать! Не приближайся к нему, я не смогу тебе помочь, вот и все!

— Робби Эмброуз ничем не лучше тебя. Он использует твой страх против тебя! Если ты...

Он ударил ее по щеке. Ее голова дернулась вправо по инерции, на коже выступило пятно от его ладони.

Он зловеще прошептал:

— Карате — это все, что у меня осталось в этом сраном мире! И не вздумай мне еще раз сказать, что я боюсь Робби Эмброуза! Я не хочу про это ничего слышать, тебе ясно?! Ясно?! Я задал вопрос — отвечай!

Мичи, закрыв рукой то место на лице, куда ее ударил Деккер, проговорила надтреснутым голосом:

— Прошу тебя... прости меня. Я не знала, что тебя так ранит история с Дорианом. Я не знала, как ты сильно меня любишь. О, Мэнни!

Она зарыдала и протянула к нему руки, но он отшатнулся от нее.

Она взглянула ему в лицо и многое там увидела. Там было ощущение вины и стыда, которые терзали его за то, что он ударил ее. Эти чувства переполняли, душили его.

— Мне надо вдохнуть свежего воздуха, — глухо проговорил он. — Пойду пройдусь. Проветрюсь. Ты... извини меня. Я... не хотел, правда.

Он быстро повернулся и вышел.

Он ушел прежде, чем Мичи успела крикнуть ему, что удар ничего не значит, что она претерпела много больше за прошедшие шесть лет, что это не он, а она доставила ему боль и страдания, о чем она жалеет больше, чем о чем бы то ни было другом в жизни.

Что произошло? Неужели его, любовь по отношению к ней превратилась теперь в ненависть?..

Только сейчас она поняла, что оставаться честной с собой неминуемо означало быть фальшивой с Мэнни.

Внезапно индикатор показал, что двери лифта вновь открылись в вестибюле, закрылись и машина поехала вверх. Лифт возвращался! Сердце Мичи забилось так яростно, что она не могла нормально вздохнуть. Мэнни... Он возвращается в ней! Он по-прежнему любит ее!

Лампочка индикатора зажглась на ее этаже, лифт остановился и двери открылись.

В холл вышли два вьетнамца. Молодые люди, официанты, в белой униформе. Стройные и невысокие. Они катили тележку с выполненным заказом Мичи. Вернее, катил один. На тележке в особых горшочках были разложены блюда. Сверкали чистые тарелки, приборы и желтая роза в миниатюрной синего цвета вазе из Лиможа. Другой официант в одной руке убаюкивал цинковое ведрышко со льдом, откуда высовывалось горлышко бутылки шампанского. В другой руке он нес заказанный Мичи графин с красным вином. Дойдя до хозяйки номера, все еще стоявшей на пороге, оба вьетнамца вежливо поклонились и сказали по-французски:

— Добрый вечер, мадам.

Мичи все еще продолжала смотреть на лифт. Всю ее сжигало горчайшее разочарование.

— Добрый вечер, — машинально ответила она и отошла в сторону, чтобы они могли войти в номер.

Когда официанты ушли, она осталась в номере одна. Сидела за столом у стены под копией знаменитого гобелена «Леди и Единорог». Перед ней на столе лежала карточка от человека, передавшего ей бутылку шампанского. Это был француз, алмазный дилер. Он приписал к карточке номер своего телефона.