Феликс поднял голову и посмотрел на раба-номенклатора.

– Целер, ты хочешь получить свободу, и стать мои вольноотпущенником и смотрителем моего дома – старшим над всеми рабами? – спросил он его.

– Что, господин? Я не ослышался? – раб рухнул в ноги Феликсу и обнял его колени.

– Нет, ты не ослышался. Но поднимись с колен. Рано еще благодарить меня. Я дам тебе это не даром.

– Что я должен сделать, господин? – номенклатор поднялся с колен.

– Ты помнишь, Сатерна, не так ли?

– Еще бы мне его не помнить, господин.

– Тогда ты должен его найти первым! Найти и убить! Тело мы отдадим преторианцам. Ты понял меня?

– Да, господин! Твой приказ будет выполнен.

– Но убить ты его должен в любом случае. Даже если это произойдет на глазах центуриона. Он не должен попасть к ним живым. Ты понял?

– Понял, господин.

– Но ты знаешь, что если тебя обвинят в его убийстве, то ты можешь быть казнен за это. Он все-таки римский гражданин. И убийство ты припишешь личной мести. Мое имя не должно всплыть на следствии. Я, конечно, попытаюсь освободить тебя из тюрьмы. Но это может и не получиться. Ты готов пойти на это во имя своей свободы?

– Готов, господин. И попытаюсь зарезать Сатерна тайно, чтобы никто и ничего не узнал.

– Тогда иди и ищи его! Помни – твоя свобода и смерть Сатерна находятся рядом.

Раб развернулся и вышел из атрия….

Децебал сидел на холодных плитах и не шевелился. Кирн понимал его состояние и уже час сохранял полное молчание. Но, наконец, дак заговорил:

– Я не сдамся, – тихо произнес он.

– Что? – спросил грек. – Что ты сказал, друг?

– Я не сдамся. Я стану бороться дальше.

– Бороться? Но на этот раз нас с тобой двоих приковали к стене цепями. Да и разве дело в цепях? В подземном каземате Мамертинской тюрьмы. Отсюда не бегут.

– Я думаю, над тем как нам с тобой это сделать!

– Ты мечтатель, друг мой. Дни нашей жизни сочтены. После того как ты свернул шею тому римлянину, шансов увидеть свет, у нас нет. Хотя, если ты примешь Христа в свое сердце, ты увидишь свет после смерти, Децебал.

– Свет это свобода, Кирн. Только свобода. Раньше я совсем не ценил её. Я бродил по горам ребенком и пас стадо моего отца и не понимал, что боги тогда даровали мне наивысшее счастье! Я совершенно не ценил его.

– Это не только твой грех, Децебал. Все мы начинаем ценить простые радости жизни, после того как утратим их.

Больше дак ничего не стал говорить. Он стал думать. Для него давно уже не существовало слово – «невозможно».

Кто сказал, что из этой тюрьмы невозможно уйти живым? Кирн? Римляне? Но все бывает когда-то в первый раз. И может быть, потом станут говорить, что он был первым кто бежал из Мамертина!

Главк совершенно случайно увидел Сатрена на улице Патрициев. Тот с ног до головы был закутан в длинный серый плащ, но тем не менее он сразу же узнал старого фискала.

«Он следит за мной! – мелькнуло в голове лекаря. – Хорошо, что госпожа дала мне охрану! Не так просто теперь захватить в свои лапы старого лекаря и заставить его работать на себя. Ничего он теперь сделать мне не сможет. Хотя, он, по-видимому, один. И идет так чтобы не попадаться на глаза. А если я сам окликну его? Если скажу, что не боюсь его угроз?»

Главк был трусом, но в настоящее время за его спиной были мощные вольноотпущенники Юлии, что не дадут его в обиду.

Он протиснулся в толпе и приблизился к фискалу.