В иллюминаторе теперь была только темнота космоса. Но в эту темноту стал проникать насыщенный цвет: сначала коричневый, как старая, засохшая кровь, он быстро становился светлее, проходя спектр красного, оранжевого, желтого. Воздух сгущался, и торможение становилось переносить все труднее. На приборах ускорение уже было равно единице, затем быстро поднялось к двум, трем, четырем. Свет за иллюминатором, который являлся результатом сгорания атомов газов воздуха, трущихся о корпус капсулы, к тому времени стал белым, и появилось перламутровое зарево, падающее бледными, красивыми потоками на их удерживаемые ремнями колени. Коле казалось, что они находятся внутри флуоресцентной лампы. Но затем стало темно: наружная часть капсулы выгорела в наполненном ионами воздухе, и ангельский свет исчез.

Их страдания продолжались. Капсулу трясло, их кидало из стороны в сторону, и они ударялись друг о друга, несмотря на ремни безопасности. Это было хуже, чем во время запуска, и, проведя три месяца в космосе, организм Коли с трудом справлялся с огромными нагрузками. Космонавту было тяжело дышать, и он знал, что, если бы что-то пошло не так, он не смог бы пошевелить и пальцем, как бы от него этого ни требовалось.

Наконец тряска прекратилась. Его напугал еще один резкий удар. От них отделился щит, унося с собой частички копоти, и они увидели над собой клочок удивительно чистого, голубого неба. Но это было не небо Земли, а небо нового мира, небо Мира.

Раскрылся вспомогательный тормозной парашют, буйком вылетев в небо. Капсула стала неистово раскачиваться — два, три, четыре колебания, — и затем из нее выскочил основной парашют, после чего они снова стали качаться. Над головой Коля мог видеть лишь широкий оранжевый купол основного парашюта. Было трудно поверить в то, что прошло около десяти минут с того момента, как от спускаемого модуля отделились остальные части «Союза», и, возможно, пять минут — когда они вошли в верхние слои атмосферы. Криволапов чувствовал, как невидимые пальцы притяжения планеты сжимают его внутренние органы: ему было тяжело, очень тяжело держать голову, которая налилась тяжестью, став словно чугунная. Но в то же время он испытывал невероятное облегчение, ведь самая опасная часть их спуска уже была позади.

Близилось приземление, и они услышали, как зашипел сжатый газ. Коля ощутил, как газ заходит под его сиденье, которое должно было послужить амортизатором, поднимая его и прижимая к панели управления, добавляя ему мучений.

— Господи! — воскликнула Сейбл. — Как же я буду чертовски рада, когда выберусь из кабины этого трактора.

— Так вам и надо, — сдержанно ответил Муса. — Еще несколько минут, и все.

Но Коля наслаждался теми минутами, не обращая внимания на все испытываемые в тот момент неудобства. Это были последние минуты, когда о нем заботились автоматизированные системы корабля, возможно, последние минуты его прежней жизни.

— Уже скоро, — пообещал Муса.

Коля весь напрягся. Послышался короткий рев двигателей, которые включились, когда до поверхности оставалась пара метров. Затем произошел удар, когда они врезались в землю. Но тут капсула снова поднялась в воздух. Спустя мгновение, во время которого они перестали дышать, кабина опять ударилась о землю, с громким царапающим звуком протащилась по ней и еще раз подпрыгнула. Коля знал, что происходит: парашют тянул «Союз» за собой.

— Черт! — орала Сейбл. — Там снаружи, должно быть, ветер…

— Если нас перевернет, — сказал Муса, голос его дрожал от тряски, — то выбраться наружу будет очень проблематично.