— Тише, тише, — говорю. — Тише.

Он — ни с места. Я раскрываю пустые руки, показываю:

— Гляди! Ничего у меня нет. Ничего я тебе не сделаю.

А он ворчит, ближе подходит.

— Не надо, пожалуйста, — шепчу. — Тише, тише.

Он все ближе. Все ворчит.

Я присаживаюсь на корточки, провожу рукой по земле. Нашариваю шершавый камень — обломок Брэддокова дома. Ухватываю, выдергиваю из земли. Поднимаю — а он подходит еще ближе — и с силой опускаю ему на голову. Бью снова, снова. Он верещит, взвизгивает, отшатывается. Поворачивает голову, оглядывается на меня, я поднимаю камень повыше, он убегает.

Я отшвыриваю камень и чуть ли не бегом — в ворота.

32

— Стой! — говорит Стивен.

Он в пещере, вокруг — горящие свечи. Рука воздета.

— Все нужно делать как следует, — говорит. — Нужно превратить это место в святилище.

Я замираю у входа.

— Перекрестись, — велит Стивен. — И попроси об отпущении грехов.

Я так и делаю — и тут же вздрагиваю, отшатываюсь. На земле лежит тело. Потом я понимаю: это не тело. Это ком глины, по форме напоминающий человека: туловище, ноги, руки, нелепая голова. Хочется убежать. Стивен хохочет:

— Это он и есть. Вернее, наполовину. Поздоровайся. И аккуратнее, не наступи.

Я перешагиваю через это, не решаясь смотреть вниз.

— Из дома нормально выбрался? — спрашивает Стивен.

— Угу. Там снаружи то ли собака, то ли еще что.

— Тут вечно собаки рыщут. Тело и кровь принес?

— Угу.

Передаю ему медальон. Он раскрыл, посмотрел, что внутри, вздохнул удовлетворенно.

— Целиком было никак, — говорю.

— Это неважно. И в малейшей частице та же сила. — Он положил медальон на каменный выступ. — Ты молодец. И тебя ждет награда. Надевай.

Передает мне белый саван. На нем нарисованы луна, солнце, звезды и крест. У него второй такой же, для себя.

— Вот так надевай, — говорит. — Я их смастерил из Дуркиной простыни.

Натягивает через голову. Тряпка свисает почти до колен.

— Давай, Дейви, — говорит Стивен. — Чтобы все получилось как следует, нужно все делать как следует.

Напяливаю балахон.

— Прямо, на хрен, два священника, — говорю.

— Угу, только древних священника.

— Как это — древних?.

— А так оно все начиналось, Дейви. Все, что теперь есть, — все эти церкви-балаганы и никому не нужные отцы О’Хреномахони. Не было тогда никаких Беннет-колледжей. Не было церквей Святого Патрика. Не было слезливых, сопливых месс, расфуфыренных прихожан, бормочущих глупые молитвы. В самом начале священники обретали свою силу в пустыне. Они были такие же, как мы, они обладали силой, они творили чудеса в пещерах, они были полудикарями и были по-настоящему близки к Богу.