А я не просто спокоен. Я будто обмер изнутри, онемел. Точно из меня выкачали все силы.

— Приходи завтра, Дейви, — говорит Стивен.

Он открыл дверь. Я вдохнул воздух улицы, шагнул обратно в мир и очень скоро увидел Марию.

46

Я к этому моменту уже перестал быть собой. Не осталось у меня ни воли, ни предназначения, будто кто-то водит меня по миру, будто что-то очень далекое от меня следит за каждым моим шагом. Над Садом Брэддока в белом небе парит перепелятник. Деревья — черные силуэты; дома — нависшие стены. Шоссе — как мощный двигатель, стонущий вдалеке. Мария — на скамейке, будто неживая вещь, прелестная белолицая кукла, которую забыли на ярко-зеленых досках над стеблями ярко-зеленой травы. Иду мимо, и тут она вдруг встает. Рот открылся, из него полились какие-то слова, но мне не разобрать какие. Она схватила меня за плечо, потянула. Белое лицо придвинулось ближе.

— Что с тобой творится? — шипит.

Хочу ответить, а слова не идут.

Она потрясла меня. Назвала по имени.

— Вся эта чушь, которую несут про вас со Стивеном Роузом, — говорит. — Я знаю, что это бредни. Но только ведь есть и что-то еще, Дейви.

Я хмыкнул, клацнул зубами, попытался заговорить.

— Дейви, я во все поверю. Скажи мне.

— Ком живой, — выдавил я наконец. И взял ее за руки.

— В смысле? — говорит.

Я ей в руки вцепился.

— Ком живой, — запинаюсь. — Он двигается. Мы его создали, Мария.

— Его?

— Его. И он…

— Что он, Дейви?

Я вгляделся в ее доверчивые глаза.

— Ничего, — шепчу. — Не могу сказать. Мне пора. Отпустил ее руки. Ухожу. Она нагнала. Поцеловала.

— Мне можешь сказать что угодно, — говорит. — Я во все поверю.

Отпустила меня. Я шел и иногда слышал сзади ее шаги. Иду по знакомым улицам и переулкам, и с каждым шагом они делаются все более чужими.

47

А дома родители смотрят, как я вхожу, и мама:

— Что так поздно?

А я глаза опускаю и говорю:

— Прости.

А папа в окно выглядывает, видит девочку и говорит:

— Ага! Вон оно в чем дело! — И оба улыбаются. А я с ними. Девочка уходит. А мы вместе ужинаем, и они ни о чем меня особо не расспрашивают, а если расспрашивают, я хмыкаю в ответ — и им этого, похоже, достаточно. А потом я ухожу к себе, открываю книгу, кладу на стол перед глазами и смотрю в нее, но ничего там не вижу, и в голове тоже ничего, и проходит вечер, и спускается ночь, и меня зовут снова вниз к родителям, мы пьем горячее и говорим «спокойной ночи», и я возвращаюсь в свою комнату, и ложусь в кровать, и ничто сгущается, ночь сгущается, и я уже действительно не я, меня нет, я исчез из мира, ни мыслей, ни чувств, ни снов, одно ничто-ничто-ничто-ничто, а потом наконец из глубин этого ничто приходит голос:

«Повелитель, я здесь».

48

Вот он, внизу, стоит в свете фонаря, огромное круглое лицо обращено ко мне, руки висят вдоль туловища, здоровенные ноги упираются в тротуар.

— Ком, — шепчу я.

«Я здесь, повелитель».

Оказывается, я так и не разделся. Выхожу на улицу. Подхожу к нему. Он поворачивает голову, будто заводная игрушка, следит за мной глазами. Ни на лице, ни в голосе никакого выражения.

— Ком, — шепчу.

«Отдай приказание, повелитель».

Таращусь на него.