Вдруг в четыре часа тринадцать минут на щите показателей появилась надпись: Восток — 100 %, Запад — 99,99 %. Восток победил.

2. Поезд Тихоокеанск — Москва

По радио объявили, что первый пробный экспресс выходит из Тихоокеанска в пять часов дня по местному времени, а из Москвы ровно через минуту после этого, то есть в десять часов одну минуту по московскому времени.

Тарас бросился к своему вагону так быстро, что я едва поспевал за ним.

Вокруг звучали крики «ура» и гром многочисленных оркестров.

Мы очень обрадовались, когда увидели в своем купе Набокина. Приятно было, что его премировали поездкой в Москву в первом экспрессе.

— Ого-го, старые друзья снова собрались! — сказал он, здороваясь.

— А как это вы раньше нас попали в вагон? — поинтересовался Тарас.

— У меня проводник знакомый…

— И тут протекция! — засмеялся я.

— Да нет, я пошутил, — засмеялся и Набокин. — А что проводник у меня знакомый, это правда. Я с ним еду из Глубочайшей. Поезд формировался там.

— Так вы уже свой человек здесь, — заметил я.

— Почти…

Наше купе было четырехместное. Четвертый пассажир пока не появлялся. Мы старались угадать, кто будет четвертым, и, открыв дверь в коридор, всматривались в пассажиров, которые входили в вагон и разыскивали свои места…

Я знал, что большей частью это были участники строительства Глубинного пути и лучшие люди с различных предприятий и из Красной армии, для которых поездка первым поездом через весь туннель являлась наградой за отличную работу. Однако, сколько я ни смотрел, среди пассажиров нашего вагона пока не было видно никого из знакомых.

Скоро все места в вагоне были заняты, но к нам в купе никто не входил.

— Где же четвертый пассажир? — интересовался Тарас.

— Это какой-нибудь оригинал, — высказал я предположение. — Вероятно, он хочет быть первым, кто опоздает на подземный экспресс.

— А может быть, на это место не выдан билет, — заметил Набокин.

Я показал ему местную газету, в которой сообщалось, что на билеты в первом поезде было подано сто семьдесят три тысячи восемьсот девяносто девять заявок. Понятно, что ни одного свободного места остаться не могло.

Тарас открыл окно, высунулся и разглядывал собравшихся на перроне провожающих.

Весь перрон был заполнен людьми. Где-то, в голове поезда, возле электровоза проходил короткий митинг. Там выступали с речами, и после каждой речи звучала музыка. На перроне суетились люди с цветами и пакетами в руках. Одни передавали московским знакомым приветы, посылки и письма, другие условливались о будущих встречах. Но все, и пассажиры и провожающие, с явным нетерпением ожидали, когда наконец тронется поезд.

Вдруг зазвенел звонок, и окно, в которое мы выглядывали, начало само медленно закрываться.

— Предупреждение, — сказал Набокин.

В четыре часа пятьдесят семь минут второй резкий звонок оповестил, что закрываются двери вагонов. Над головами у нас что-то стукнуло — и сейчас же зажглось электричество. Наш спутник, уже имевший опыт путешествия в таком поезде, на всякий случай схватился за полочку.

— А то как рванет с места, ударитесь.

Но опасения оказались напрасными. Машинист, как видно, уже освоил машину.

Ровно в пять часов поезд медленно двинулся и сразу же начал набирать скорость.

Я посмотрел на циферблат висевшего в купе измерителя скорости. Стрелка показывала 39. Но вот она пошла вверх: 56, 61, 73, 84… На этой скорости поезд мчался минут пять. Но машинист снова начал увеличивать скорость.