— Чудесно! Вы долго пробудете в санатории?

— Рвусь отсюда, но меня не пускают. Разве можно! У меня же такая жуткая болезнь! А вы, оказывается, знали, чем я больна, и участвовали в заговоре молчания.

— Я… я…

Что я, собственно, мог сказать? Я даже не знал, открыл ли Барабаш Лиде тайну ее болезни.

— Я вас не совсем понимаю, Лида. Что говорит Барабаш?

— Юрий? — в ее голосе зазвучали грустные нотки. — Он сказал, что через месяц я смогу поехать домой. Но прежде он хочет приехать и повидаться со мной.

— Как так «приехать»? Разве он не в санатории?

— Нет. Он два дня назад уехал на фронт.

— Да… — медленно сказал я, вспоминая последний разговор с Юрием Барабашем.

— Какие новости на фронте? — спросила Лида. — Мне здесь редко дают газеты и запрещают слушать радио.

— Почему?

— Наверное, боятся, что пойду добровольцем в армию, — пошутила девушка.

— Нет, серьезно, почему?

— Считают, что мне надо беречь нервную систему.

— Война расширяется, но особых событий на фронте сейчас не происходит.

В это время в комнату вошел Макаренко.

— С кем это вы? — сухо спросил он.

— Попробуйте угадать, — сказал я, подавая ему трубку.

— Алло! Инженер Макаренко у телефона, — сказал Ярослав.

Вдруг строгость сошла с его лица, глаза засветились, и он нежно произнес: «Голубка…»

Голос инженера никогда еще не звучал с такой нежностью.

Казалось, от волнения у него захватило дух. На лбу разгладилась глубокая морщина, появившаяся за последние годы, на похудевшем лице сияла радостная улыбка.

— Лида, ты поправилась?

Я стоял в углу комнаты и волновался, слушая его слова.

— Мечтаю тебя увидеть, — сказал Ярослав. — Прости, что не писал, но теперь буду писать дважды в день.

Потом он долго слушал ее рассказ. Не знаю, что она говорила, но Ярослав словно застыл у телефона.

Вдруг зазвонил второй телефонный аппарат, стоявший рядом на столе. Я поспешно снял трубку. Самборский срочно требовал к телефону Ярослава.

— Минуточку, меня зовут к второму телефону, — сказал инженер своей собеседнице и взял у меня трубку.

Теперь он слушал Самборского. Сначала на его лице появилась досада, затем настороженность, которая быстро перешла в напряженность и волнение.

— Надо оборудовать этим прибором все литостаты! — воскликнул он.

Очевидно, речь шла о каких-то важных приборах и необходимости поскорее закончить оснащение подземных боевых кораблей.

— Сейчас приду к тебе, — сказал Макаренко и повесил трубку.

Затем снова заговорил с Лидой:

— Алло, Лидочка! Прости, дорогая, меня срочно, очень срочно вызывают по важному делу.

Не знаю, что Лида ответила ему. Он уже ушел в свои мысли. Сказав: «Не сердись. Передаю трубку журналисту», — он сунул мне в руки трубку и выбежал из комнаты.

— Лида!

Она молчала.

— Лида!

— Чего вы хотите? — неприязненно сказала девушка.

Раздражение и печаль звучали в ее голосе.

Я понимал ее.

— Не сердитесь на него, Лида, — сказал я девушке. — Тут такое дело… Быть может, решается вопрос нашей победа в войне.

Но я и сам не был уверен в том, что говорил.

— Я не сержусь, — сказала она.