Ее лицо омрачилось. Она склонилась над чемоданом и начала энергичнее укладывать вещи.

— Лидия Дмитриевна, не принимайте этого так близко к сердцу.

Девушка посмотрела на меня глазами, полными слез.

— Пусть приезжает, если он сможет это сделать после заседания совета.

— Что означают ваши слова? Почему такой зловещий тон?

— Разве вы не слышали, что группа инженеров подала заявление с требованием привлечь Ярослава к ответственности за преступное руководство строительством?

— Уже? Но Саклатвала его защищает. И, собственно, при чем здесь Ярослав? Ведь руководит Саклатвала!

— На Саклатвалу кое-кто смотрит, как на старого деда, уже неспособного критически оценивать события. Мол, он теперь годится только для представительства.

— И вы, которая так близко встречаетесь с этим выдающимся ученым, можете согласиться с такой формулировкой?

— Я — нет. Но… Я ничего не знаю. Я ничего сделать не могу и сегодня еду. До свиданья!

Я вежливо поклонился и вернулся к себе.

11. Поручение «доктору Ватсону»

Меня поднял с кресла телефонный звонок.

— Слушаю.

— Добрый день, — послышался знакомый голос.

— Добрый день!

— Послушайте, Ватсон, я хотел бы вас видеть.

— А-а… это вы. Так вы ко мне или я к вам?

— Очень прошу вас ко мне.

— Хорошо. Приду через пять минут.

— Будьте пунктуальны, — попросил Томазян и повесил трубку. Через пять минут я был на первом этаже, где жил следователь.

Он встретил меня очень приветливо.

— Вы приехали сегодня утром? — опросил я.

— Откуда вы знаете?

— Сужу по вашему усталому виду… И, кроме того, здесь, в гостинице, вас узнали и уже известили меня.

— Не Тарас ли Чуть?

— Да.

— А я думал, что он не узнал меня.

— Сначала действительно не узнал, но потом вспомнил. С ним случается и так: видит знакомое лицо, а вспомнить, где встречал человека, не может.

И я рассказал о случае с Догадовым.

— Где же Тарас мог его видеть?

— Вероятно, у Аркадия Михайловича или у Черняка, а может быть, в редакции «Звезды».

— Кто он такой, этот журналист?

— Сейчас он работает палеонтологом. К слову сказать, кажется, единственный человек, который горячо выступает в защиту Макаренко.

— Интересно… Ну, хорошо. Рассказывайте, что у вас нового.

Что я мог рассказать Томазяну? Я нигде не замечал ничего угрожающего или подозрительного в отношении людей, которых обещал ему охранять. Шелемеха уехал, на Самборского никто никаких покушений не делал, Лида была взволнована, но непосредственно ее творческой работы это не касалось. Ярослав Макаренко — вот человек, судьба которого меня наиболее тревожила. Мой доклад в основном был об этом инженере. Я передал следователю все, что слышал о Макаренко, и особо остановился на рассказе Догадова. О разговоре с самим Макаренко я промолчал, не желая нарушить свое слово, и считал, что ничего особенного этот разговор Томазяну не даст.

Он слушал внимательно, не перебивая, но, по крайней мере так мне показалось, ничто в моем рассказе по-настоящему его не заинтересовало.

— Хорошо, — сказал он, дослушав меня до конца. — Итак, Лидия Шелемеха выезжает на девятьсот двадцать пятую шахту. Придется вам тоже туда ехать. Вы ее ангел-хранитель. Только помните: не нужно быть надоедливым… Не раздражайте ее чрезмерным вниманием…

— Я понимаю.