Она увидела своего мужа, которого сперва опознала только по запыленному золотому значку. Он направил к сыну своего огромного коня. На глазах у Ирлы Бедир Кайтин опустил свой клинок в седельные ножны и поднял руку, чтобы развязать под подбородком ремни шлема. Вздымая шлем над головой, он встряхнул шевелюрой, и густая темно-русая грива рассыпалась по лицу. Муж улыбался, а она между тем смотрела, как Кедрин тоже избавляется от шлема, и взгляд у него так похож на отцовский.

Ирла еще раз заметила, до чего оба схожи: Кедрина вполне можно было принять за юного Бедира, лицо его еще не отметила печать лет и ответственности, щеки не покинула юношеская пухлость. Они лишь обещают царственную красоту отца, но пока в них нет и намека на суровость, которую приобрело за эти годы выдубленное дотемна лицо Бедира. Все это, как она знала, не замедлит прийти — и еще как не замедлит, если только она верно истолковала прочитанное.

От таких мыслей тьма вторглась в залитый солнцем день, и тогда Ирла отвернулась, пообещав себе, что не позволит событиям, которые неспособна предотвратить, омрачить ее радость. При ней здесь и сейчас любовь мужчины, более достойного, чем любой другой из тех, кого она встречала в жизни, и сын, существование которого — залог этой любви.

— Идемте, — сказала она женщинам из своей свиты. — Они пожелают помыться и побеседовать, а мы позаботимся с том, чтобы их накормить. И обо всем другом, что им понадобится.

Ее дамы, посмеиваясь, последовали за ней со стены.

Внизу на поле Бедир простер правую руку ладонью наружу, приветствуя сына, одобрение озарило его лицо и прозвучало в голосе.

— Ты хорошо справился, Кедрин. Я горжусь тобой.

Улыбка мальчика, согретого отцовской похвалой, стала еще шире. Для него посвящение в воины было куда более действенным средством от ушибов и синяков, чем любой массаж или снадобья Сестер.

— Спасибо, отец, — ответил он торжественно, насколько мог. — А я бы так же хорошо проявил себя и в настоящем бою?

Он в упор посмотрел на отца, грудь его по-мужски расширилась, глаза посуровели, и лишь некоторая неуверенность в их глубине выдавала юношескую нужду в поощрении. Отец кивнул, по-прежнему улыбаясь.

— Полагаю, что да. Я видел, как Гаван и Люта вместе насели на тебя, а ты справился и с ними, хотя неплохо бы тебе помнить тот удар, который нанес Торим.

— Запомню, — пообещал Кедрин, пошевелив ноющим плечом. — Этот синяк у меня надолго останется.

— Ты опустил руку с мечом, когда закрывался от моего удара — вставил Люта, который подвел поближе своего взмыленного коня, когда они двигались к Твердыне. — И Торим этим воспользовался.

— Полные доспехи защитили бы в такой миг от меча, — добавил Гаван, проведя пальцами по развившимся от пота светлым волосам. — Но не от секиры.

— Учту, — заверил его Кедрин. — Как говорит Тепшен: двух глаз воину мало.

— Что правда, то правда, — торжественно согласился Бедир. — А теперь я предлагаю покинуть поле боя во имя бани, прежде чем мы предстанем перед твоей матушкой.

Здесь Кедрин нахмурился, но затем, уступая, пожал плечами. Он знал, что в таких делах мать, возможно, страшнее любого дикаря. Он понял намек отца и поскакал за ним во всю прыть, держась рядом, когда тот пришпорил своего огромного скакуна и направил его к стенам Твердыни. Они въехали на широкую гору, поросшую травой, — уменьшенное подобие Лозинских вершин, величаво раскинувшихся у северного горизонта и отмечавших дальние пределы Тамура. Их покрывал темный лес, но даже теперь, в пору солнцестояния, хребет не лишился снежных шапок. Он, как стена, преграждал путь в Три Королевства племенам из Белтревана.