Хэдрул почувствовал, что его тащат вверх и вперед, и неловко взмахнул топором. Но направление удара изменилось, потому что охотник посмотрел в глаза чуждой твари. И впервые увидел ее зрачки — крохотные красные искорки, сияющие среди черноты, которая была не столько цветом, сколько его отсутствием. Пальцы охотника ослабили хватку, ненужный и бесполезный топор упал наземь. А зрачки твари расширились, заполнили все глазницы зловещей краснотой, которая засветилась и задрожала, лишая человека воли, отнимая у него силы. Хэдрул застонал, смутно осознавая, что незнакомец — несомненно, демон! — держит теперь оба его запястья. Не способный ничего предпринять, он стоял столбом, чувствуя, как ужас наполняет его по мере того, как тварь подтягивает его все ближе к себе. Ее дыхание, зловонное, точно смрад от погребального костра, жадно извергалось из проема меж потрескавшихся губ, непристойно передразнивавших поцелуй, и охотника охватило отчаяние. Он пытался заговорить, закричать, умолять, разгневаться — но лишь простонал, когда жуткая тварь отпустила его запястья и почти с нежностью положила свои иссохшие ладони на его щеки. Чудовищные губы приблизились к губам Хэдрула, глаза человека вспыхнули последний раз, а затем помутнели, ибо жизнь стала покидать его.

Колени охотника подогнулись и он поник в объятиях демона, а затем, когда хватка ослабла, безжизненно осел на землю.

Демон удовлетворенно вздохнул. Жизненная сила из этого тела напитала его куда лучше, чем пламя, и он уже начал ощущать происходящие в нем перемены. Его облик заколебался, затем стал тверже и сделался почти человеческим. Он поглядел за реку, безобразно улыбнувшись пламени, которое все еще бушевало за Алагором, окрашивая сумеречное небо в багровые тона преисподней.

Теперь он знал, кто он и что.

— Я — Тоз, — сказал он сгущающейся ночи. — Я несу опустошение.

Побитые непогодой камни Башни были прохладны на ощупь, когда Сестра Галина оперлась ладонями о подоконник глубокого окна и поглядела поверх крыш Эстревана на городские стены, на которых уже угасал дневной свет. Вечерние факелы вырывали из полумрака яркую мозаику, бросавшую вызов наползающей ночи. Эстреван и сам бросал вызов тьме — которая, как чувствовала Галина, крепла нынче где-то за дальними горами. В стенах, среди которых Галина пребывала ежедневно с рассвета до сумерек, было прорублено четыре окна, строго выверенных по странам света, так что теперь ее покой озаряли алые отсветы садящегося солнца.

Ее старушечья кожа приобрела в таком освещении здоровый оттенок, серебряные волосы превратились в сияющие красновато-розовые. На востоке небо было темным, за исключением места, где низко висящий диск коснулся хребта Гадризелов, и высокие пики гор отразили свет обратно — так что горизонт словно бы осветила огненная полоса. В иные дни и в иные времена Галина получала удовольствие от этого зрелища, но теперь оно напоминало о близящемся пламени, словно само небо возвещало о приходе Посланца. Галина сощурила глаза, все еще зоркие, несмотря на прошедшие годы, и медленно отвела их от городских стен, взглянув ниже. Широкие аллеи и просторные площади Эстревана гудели и бурлили, ибо тех, кто сновал здесь днем, сменили те, кто предпочитал выходить ночью. И Галина отворила свой разум бездне чувств и страстей, наводнявших улицы внизу. Там преобладало ощущение радости, довольства и предвкушения приятных минут: обычные чувства для Святилища Сестер.

Они рассмеялись бы, если бы узнали, подумала Галина. А сама я почувствовала бы страх? Хоть кто-нибудь из них помнит?

Она приглушила свой внутренний слух, отключившись от шума множества душ, и направила мысли на текущие дела.