– И каким же образом он это мотивировал?

– Ничем, кроме собственных амбиций. «Вы предлагаете мне, итальянскому адмиралу, выходить в море для встречи русских?! В ситуации, когда мы слабонервно отдаем этим самым русским бывший флагман своего флота?.. И поставьте в известность их адмирала, то есть он имел в виду „контр-адмирала“, – не без ехидства уточнил албанец ранг командира русского конвоя, – что переговоры с ним я буду вести только…»

– Это ж какие еще переговоры?! – возмутился Ставинский, вновь перебивая командующего базой.

– О передаче линкора, естественно.

– Никаких переговоров между нами происходить не может. Все давно решено там, – указал командир конвоя пальцем вверх. – На всех уровнях и при полной дипломатии. При полной, так сказать… дипломатии, – решительно расчертил контр-адмирал воздух перед собой, словно бы уже ставил размашистую канцелярскую подпись на акте приема-передачи корабля.

Военно-морская база во Влёре.

Борт линкора «Джулио Чезаре»

Сейчас он был похож на командира поврежденного, поставленного на якорь корабля, команда которого решила принять бой против целой вражеской эскадры, хотя понимала, что шансов уцелеть у ее неподвижного, с пробитыми бортами линкора никаких.

– Что скажете, мой Нельсон? – вызывающе поинтересовался барон, заметив появление рядом с собой капитан-лейтенанта Морару. – Сколько вражеских кораблей мы отправим на дно, прежде чем отправимся туда сами?

– «Главное, ввязаться в драку», как говаривал в таких случаях другой, сухопутный Нельсон.

– Вот только ввязаться в эту самую драку нам тоже не позволят. Судя по всему, русские рассматривают наш линкор лишь в качестве морской мишени для стрельб.

– Важно не то, как воспринимают наш корабль враги, важно, как мы сами его воспринимаем. Только это имеет значение сейчас, капитан-лейтенант, а не ваши сентиментальные размышления о численном превосходстве противника и его боевой мощи.

Штубер владел какой-то особой манерой общения и с подчиненными своими, и с врагами. Любую банальщину он произносил каким-то по-особому внушительным, не допускающим никаких возражений тоном высокопоставленного начальника, генерала, трибуна, вождя нации, наконец. Любого представавшего перед ним человека он воспринимал как априори виновного и, даже если тот и рта открывать не осмеливался, общался с ним, как с прохиндеем, пытающимся доказать свою правоту, навязать свое мнение, убедить в том, что не подлежит восприятию на веру.

И нужно было хорошо знать и самого барона, и его манеру общения, чтобы вовремя уловить, что за этим словесным напором, за обвинительным тоном скрывается всего лишь артистический блеф. И что нахрапистая уверенность его – некая ролевая игра, основанная на манере поведения офицера-контрразведчика, привыкшего подавлять волю подследственного, запутывать его, выводить из себя, заставлять оправдываться даже по поводу того, чего он никогда не говорил и не совершал.

– А мы, конечно же, воспринимаем его, исходя из канонов чести морских офицеров.

– Да, капитан-лейтенант, именно так, исходя из канонов. И мне бы не хотелось, чтобы вы оглашали этот вердикт хотя бы с малейшей долей иронии.

Какого-то особого впечатления крейсер «Краснодон» не производил; поставленный рядом с гигантом «Джулио Чезаре», он покажется вспомогательным сторожевым судном, которому не по-флагмански вести конвой, а шастать в районе плавания в поисках вражеских кораблей.

– Нет, господин Шварцвальд, – перешел Морару с итальянского на немецкий, – нам с вами не дано покрыть себя победной славой в морской битве под Влёрой.