— И поэтому ты убил Флорес?

— Все дело в Тамаре, — признался Винтила. — Но она была его любовницей. По крайней мере в смерти она должна была стать нам полезной. Она предала свой народ, предала нас.

— Нас, — повторил эхом Стен.

Его взгляд устремился поверх белых волос Винтилы; казалось, воевода смотрел сквозь стены зала, стены самой крепости, до самых гор, которые окружали страну. Затем он спокойно продолжил:

— Тамар стоял у вас на пути, так как сохранял мир. Но почему Ионнис? Почему, Винтила?

— Юноша, который целует золотой зад империи? Которому лучше обвеситься чужеземными украшениями, чем гордиться своей страной? Это не влахакский принц. Не такой… как Натиоле.

Глаза старого прорицателя остановились на юном влахаке. Натиоле не мог оторвать взгляда от них.

— Вы — настоящий влахак, мой принц. Вы понимаете нас, вы знаете, что за отбросы эти масриды и их подхалимы.

При последних словах он взглянул на Корнеля, который все так же невозмутимо сидел за столом, и Натиоле почувствовал, что у него с глаз спала пелена.

— Мой брат, — начал он, и его голос отказал ему на короткое мгновение, когда перед его глазами предстала картина, как Ионнис бледный и почти безжизненный лежал у кровати. — Мой брат, моя тетя. Кто следующий, Винтила? Мой отец?

Старый прорицатель замолчал, и его тело обмякло, словно из него вышло все, что способно было сопротивляться.

— Ты ценишь традиции, Винтила, — наконец решительно сказал Стен. — И мы тоже будем их ценить. Ты будешь предан лесу, старик. И пусть духи пощадят тебя.

По знаку Стена Ионнис подбежал к двери и позвал двух солдат, которые схватили Винтилу с двух сторон. В Натиоле взорвался гнев; гнев на себя самого.

— Подождите, — приказал он, и стражники остановились. — Что с копьем, которое мы по твоему совету привезли из Дирии? Что с надеждой троллей?

— Никто не может исцелить Дух темноты, — мрачно ответил прорицатель.

— Зачем тогда все это?

— Чтобы предложить тебе королевство, когда ты вернешься. Но дом сал Дабрана недостоин занимать трон. Вы — не влахаки, вы…

— Выведите его.

Пока солдаты уводили Винтилу, Натиоле схватился за свой пояс. Гладкий шелк был прохладным на ощупь. Он увидел взгляд, который бросил на него Стен, под гневной маской воеводы проступала гордость. «Я был глупым сорванцом», — подумал Натиоле слегка смущенно. И тут же продолжил в мыслях: «Но я больше не такой. И никогда таким не буду».

58

Ана не умела спокойно ждать. Она нервно вышагивала по маленькой комнате, словно пленница. Наемники расположились за столом, пили горячий глинтвейн и тихо переговаривались. Они знали: когда Ана в таком настроении, ее лучше не трогать. Но это был не только гнев, она чувствовала нечто, что было почти неизвестно ей, — страх.

Когда Скилои вернулась, Ана наконец остановилась. Сцарка двигалась тихо, с грацией, которой едва ли могла обладать женщина ее возраста. Не говоря ни слова, она кивнула Ане и вышла в коридор.

— Пойдемте, — бросила Ана наемникам и последовала за Скилои.

Им навстречу дохнул прохладный ветер. Толстая тяжелая одежда непривычно сидела на девушке, масридский покрой стеснял движения. Но толстые металлические пластины доспехов выглядели впечатляюще, хотя юная наемница и предпочитала более легкую защиту. Но сейчас она должна быть масридкой.

Она услышала громкие голоса еще издалека. Гневные слова, эхо которых раскатилось по замку. Скилои провела ее в маленькую переднюю, в которой стояли два стражника, но они пропустили их без промедления.