Апрель, 28

Очевидно, что ни в какой Роспатент мне не было нужно. Зина уже ждала меня на углу; как всегда, пришла раньше на полчаса, а ведь если бы Егор не подбросил меня до центра, ей бы пришлось простоять никак не меньше часа. Пожалуй, можно забежать в кафе на чашечку-другую, чтобы хоть как-то компенсировать выигранное время, сяду у окна, чтобы получше разглядеть её.

Зина-резина, Зина-корзина.

– А с ней-то ты хоть разговариваешь? – спрашивает меня совесть-Павлуша о Лизе, подразумевая Зину.

– Она случайно не ходит по натянутой нити?

– Ха-ха, – смеётся Егор. – Резиновая Зина, Зина из Корзины.

В своё время я предполагал, что у Зины изумительный голос, хотя и не мог знать этого наверняка, потому что за толстым стеклом (окно кафе, экран телефона) я никогда его не слышал. При этом во мне жила уверенность, что, услышь я её хоть единожды, вся надуманная изумительность разом выльется из сосуда, треснувшего от удара. Пусть лучше стоит себе на углу Тверского проспекта и Новоторжской улицы в ожидании меня, я же пока попью свой любимый кофе. Мне пришлось потратить не меньше двух месяцев на поиск её аккаунтов в соцсетях, у меня даже был график, следуя которому я просматривал не менее тысячи страничек в день, зная, что, весьма вероятно, в этом нет никакого смысла, ведь:

1. У неё может быть фейковая страница;

2. Доступ окажется ограничен;

3. Может быть неправильно указана информация (город, возраст), что в свою очередь резко сократит вероятность успеха;

4. Человек может банально не вести соцсети.

После ночных часов кропотливых поисков Зинина фигура кажется мне нарисованной, она шевелится, как мультик на отогнутом крае толстого оранжевого учебника по геометрии с 7-го по 9-й класс. Далее, вокруг неё, исходя из названий улиц, вырисовывается городской пейзаж: четырёхэтажные дома сталинской эпохи, сначала в графике, затем и в цвете, объёме – витрины магазинов, рекламные вывески, остановка общественного транспорта, закрытый киоск, в котором раньше продавали газеты и журналы, акварелью добавляется небо, по которому быстро текут рваные облака. Я могу при желании придать ей ещё больше деталей, сделать более узнаваемой, но, во-первых, в этом нет необходимости, во-вторых, представить страшно, сколько бы пришлось листов учебника перерисовывать (Атанасян, 1998), и наконец, это было бы ложью, а может быть, даже убило её, ведь она существует лишь в отрыве от конкретных черт, вольная птица в урбанистической клетке.

Я прыгал от счастья, как ребёнок, когда обнаружил Зинин аккаунт среди миллионов других. Вылитая художница Мартынова кисти Константина Сомова. Но что делать дальше, я понятия не имел. Я и глазом моргнуть не успел, как привычка искать превратилась в зависимость, и теперь всю свободную энергию стало необходимо куда-то направлять. Я следил за её страничкой день и ночь напролёт (она была открыта, но почти не содержала информации о своей владелице – одна-единственная фотография в профиле от 28 апреля на пересечении названных улиц), я писал огромные полотна текста, стихи, но всегда стирал и возвращался к теперь уже бессмысленному поиску.

Я не слышал Зину, даже когда мы ехали на такси до одноподъездной башни дома № 5, что топорщится слева на площади Капошвара, если смотреть из центра на вокзал. Её персиковая штукатурка выцвела и местами сошла. В те беззаботные дни я примерял на себя гримасу быта и семейного очага, точно так же как спустя почти четверть века буду примерять облик успешного работника через посредство деревянной маски.

Какое-то время в этой квартире жил мой дядя; сколько я себя помню, у него был фетиш на носки, в квартире всё было завалено ими; одинаковые чёрные носки в рубчик висели на люстрах, заполоняли полки шкафов, ими были заткнуты вентиляционные выходы. Две комнаты, просторный коридор, два санузла, открытый балкон неправильной треугольной формы с джакузи.