Лестница, на которой она зажгла освещение, стала настоящим испытанием для её дрожащих коленей. «Почти дошла… Ещё один этаж… Всё, конец». Перед ней была улица, торопливые прохожие-полуночники, а над головой – затуманенные звёзды… Чувствуя себя разбитой, она улыбалась и машинально взывала: «Гнёздышко… Родное гнёздышко…»

На лестничной площадке у родной квартиры она услышала голос Коломбы, перекликающейся с Эрминой, и тихонько постучала условленным стуком. Коломба воскликнула: «Ну ты подумай!» и отворила. Она была облачена в пижаму папаши Эд, а её влажные волосы, зачёсанные щёткой назад, обнажали лоб, более белый, чем всё остальное лицо.

– Входи, мой птенчик. Вернулась? Что случилось? Поникшее лицо Алисы исказилось от подступивших слёз.

– Я боялась быть одной, – призналась она без всякого стеснения. – А где спит младшая?

– В спальне. На настоящей постели. А я осталась в гнёздышке.

Алиса смотрела на широкий диван, небрежно застеленный простынёй, на ложбинку посередине, на вечерние газеты, лежащие поверх служащего одеялом пледа, и на лампу на рояле, прикрытую на ночь фунтиком из синей бумаги…

Полчаса спустя она покоилась в полудрёме, как обычно любят отдыхать животные. Когда Коломба легла рядом, Алиса не просыпаясь выпрямила согнутую руку. Она смутно чувствовала, как её длинная, чуть поджатая в колене нога легла, точно следуя изгибу такой же ноги рядом. Рука приподнялась, как бы ощупывая воздух, и опустилась на грудь, прикрывая её. Губы Коломбы наугад поцеловали краешек уха, прямые волосы Алисы, она прошептала: «Тихонечко, тихонечко», отгоняя дурные сновидения, и затихла до утра.

– Белый цикорий! Чудесный дикий цикорий!.. – распевал голос на улице. Алиса прислушивалась, не веря своим ушам. Одна половина её существа бодрствовала, а другая не могла пробудиться ото сна.

«Белый цикорий!.. Это слишком хорошо. Я сплю… – грезила Алиса. – А может быть, сейчас мне двадцать шесть лет и сегодня вечером у меня с Мишелем свидание в маленьком театре "Гревен"».

Арпеджио на рояле и последовавший за ним речитатив – вступление к «Шахерезаде» – привычно разбудили её. Она лежала одна в ложбинке родного гнёздышка под большим окном мастерской, задёрнутым зелёной занавеской. Сливаясь с роялем благодаря прижатой к нему спинке дивана, она, как и в прежние времена, впитывала в себя музыку, вибрациями сообщающуюся её пояснице, бёдрам, наполненному воздухом пространству её лёгких. Она ощутила такую наполненность звуком, что прогнала от себя остатки сна и простёрла руки к зелёному дневному свету, к мелодии, к музыкантше, к своим прежним двадцати шести годам…

Сидя за роялем, Коломба курила, закрыв глаза и склонив голову набок. Она засучила повыше рукава пижамы папаши Эд. её босые ноги были на педалях.

– А где та, вторая? – крикнула Алиса.

– Варит кофе, – сквозь зубы пробормотала Коломба. Она встала из-за рояля, открыла нижнюю створку большого окна и облокотилась на его край.

– Белый цикорий! Чудесный дикий цикорий! – пела улица.

Алиса вскочила, затянула свитый шнуром пояс купального халата, в котором она спала, и присоединилась к сестре.

– Коломба! Но это ведь всё та же торговка! Коломба!

– М-да.

– Нет, ну неужели же зеленщица с тех пор всё та же?

Вместо ответа Коломба зевнула, и лучи майского утра высветили всю её усталость.

– Я мешала тебе спать, Коломба? Большая рука опустилась на плечо Алисы.