|
Прекрасная возможность быстро достичь полного истощения, предела собственных сил, выработать стойкое отвращение к чёрному кофе – ну а затем она бросалась искать работу на киностудиях… А Ласочка? Какая же она была красивая, когда сидела в окошечке кассы театра «Буфф», словно в рамке!.. Но если ты – одна из девочек Эд, тебе очень скоро доведётся узнать, каким образом честолюбивые замыслы, возросшие на почве мужского поклонения, рушатся при соприкосновении со стеклянной стеной, медной решёткой, порогом заведения модного портного, и преодолеть этот рубеж просто не приходит в голову… «Да, это так, – думала Алиса, – и я даже спрашиваю себя: а может быть, большинство так называемых жертв, пользовавшихся чрезмерным успехом у мужчин, сами заморочили себе голову?..»
Музыкантша-Коломба даже в самые трудные времена не смогла бы променять музыку на гуся с каштанами… Ну а Алиса умела делать всё на свете. Она даже сумела выйти замуж… В общем, они вели честную жизнь бедных и гордых девушек, бойких и независимых, поглядывающих на любовь без особого почтения и словно говорящих ей: «Подвинься-ка, голубушка, не занимай столько места. Голод, жестокость и потребность смеяться – более важные в жизни вещи…» Алиса тайком разглядывала лицо Эрмины, заострившийся подбородок, впадинку на щеке под развившейся прядью белокурых волос… Вздохнув, она покинула мир своего одиночества. – Будем пить кофе, птенчики? Коломба решительным жестом отвергла это соблазнительное предложение, но затем с робким смешком согласилась. – О да, давай кофе! Кофе, валяй! Кофе, кальвадос и прочее! Она перевернула меню и быстрыми движениями стала набрасывать на нём нотные значки. Надвинутая на бровь шляпа и оттягивающая правый уголок рта сигарета лишь делали её лицо асимметричным, но не лишали его выражения благородной и рассеянной усталости. «Уж эта-то заслужила в жизни большего, – решила Алиса, – я имею при этом в виду и Каррина по прозвищу Балаби». – Не надо бы тебе на ночь пить кофе, Эрмина. – Ты так считаешь? Младшая улыбалась, но в её улыбке сквозили холодность и вызов, и Алиса встревожилась, хотя и не подала виду. – Как хочешь, малышка. Убрав со стола, седоусый официант расстелил на нём бумажную скатерть, поставил бледно-карамельного цвета кальвадос, ошпаренные в кипятке чашки, глиняный кувшин с фильтром-цедилкой сверху, и Коломба оживилась. – Здесь кофе всегда такой ароматный, верно, Алиса?.. Итак, что же ты теперь, после всего этого, собираешься делать? – Чего «всего»? – Ну, Алиса, я хотела сказать, в смысле Мишеля… – Ах да… Ничего. Сейчас пока ничего. Предстоит ещё куча всяких юридических хлопот… Ох-ох-ох… К счастью, у Мишеля не было родных. Но мне бы хотелось поменьше говорить о нём. – Ладно… Как хочешь. – Потому что, честно говоря, я… не так уж довольна им во всей этой истории… – Какой истории? – Ну… я считаю, что он не должен был умирать. Она затушила сигарету в блюдце и отчётливо повторила: – Так вот, я считаю, что он не должен был умирать. Не знаю, понимаешь ли ты меня… – Прекрасно понимаю. Мне кажется, что понимаю. В общем, ты так же сурово относишься к нелепому несчастному случаю, как если бы это было… самоубийство. – Вот именно. Самоубийство – вещь малопочтенная. – Какова бы ни была его причина? – спросила Эрмина. Она взволнованно слушала сестёр, обрывая край бумажной скатерти своим острым ноготком. – Какова бы ни была причина, – сказала Алиса. |
