Послеполуденное время тянулось для неё бесконечно. К пяти часам она решила вернуться в свою квартиру, выдвинула ящики бюро и комода. Она обнаружила два или три тщательно спрятанных присланных с пневматической почтой письма и с холодным пренебрежением уничтожила их: «Если бы Мишель на них натолкнулся, это его бы огорчило… Опять эта история с Амброджио! Значит, я не была хорошей женой? Да нет, была. Как жена я вполне стоила Мишеля. Никому из нас двоих и в голову не приходило, что предаёт другого. Какими же мы бываем мерзкими, сами того не зная…»

Поглядывая на раскрытое окно, она ждала наступления вечера и не хотела, чтобы сумерки застали её врасплох. Опасалась она и возможной вспышки эмоций, навеянных воспоминаниями о недавнем прошлом, исписанными листками, слабым ароматом старинных духов или датой на почтовой марке. Почувствовав лёгкую дрожь, она перестала просматривать связки бумаг, заглядывать в конверт. Вымыв руки, она опять надела шляпку с короткой вуалькой.

«Меня нигде не ждут, и спешить мне незачем…» При слове «ждать» перед ней возникала одна и та же картина: Эрмина и увиденный мельком мужчина двигаются навстречу друг другу.

На улице она замедлила свой размашистый шаг, как только в витринах зажглись первые огни. Писчебумажные, фруктовые, кондитерские лавочки напоминали ей о старой привычке, потребности «принести что-нибудь для Мишеля» – что-нибудь приятное, бесполезное, сладкое…

«Я могу с тем же успехом принести что-нибудь для Коломбы… И для Эрмины… Но Эрмина и Коломба сейчас ушли по своим собственным делам. Одна трудится и служит своему бедному другу, тянущему непосильную лямку работы и забот о жене. Вторая ведёт сражение с мужчиной, которого пытается превратить в своего союзника… А я…»

Ей захотелось пожалеть себя, и она зацокала языком на манер Коломбы: «Тш… тш… тш…» Купила фруктов, копчёной говядины, хлебцев, посыпанных укропным семенем, пирожных. «Если они устали, славно будет поужинать дома, босиком, как прежде… Да, но прежде нас было четверо, даже пятеро, считая папу… Подогретый на сковороде хлеб, колбаса-мортаделла, сыр, и всё это запивалось сидром…»

Озноб пережитого физического страха напомнил ей о давнишнем рождественском вечере: одетые в платья из бледно-зелёной тафты, девочки Эд должны были с пяти вечера до семи утра музицировать в кафе с открытой террасой. «Помню, что мы не смели есть от страха свалиться и заснуть. Я со своей виолончелью выполняла, скорее, роль контрабаса: пум, пум… Тоника – доминанта. Тоника – доминанта… Эрмину, которой было пятнадцать, тошнило всем, что бы она ни пила, и люди аплодировали, считая её пьяной. Коломба хотела прикончить какого-то типа стулом по голове… А Ласочка… Бедная, прелестная Ласочка в эти времена позировала для "художественных фотографий" то с лирой, то с молитвенником в руках, рядом с дряхлым львом или гигантскими тенями рук на теле…»

И всё же ей было приятно вспомнить о нескольких вечерах, когда в тёплом лоне родного гнёздышка собирались все четыре девочки Эд, обретая в нём хрупкую защиту, самая красивая часто была обнажена, самая нежная куталась в длинную венецианскую шаль… «Давно это было. Всему этому пришёл конец. А теперь… Теперь Мишеля уже нет со мною рядом, а Эрмина недавно пыталась убить госпожу Уикэнд…»

Она задумчиво готовилась к импровизированной трапезе, положила приборы и маленькую розовую скатерть на письменный стол, поставила на рояль запасные тарелки… «Как обычно, как всегда… Смотри-ка, один прибор у меня лишний, ведь нас только трое… Выходит, четырём таким девочкам, как мы, трудно найти мужа, устроить свою жизнь?.