Когда Бесс ощутила запах протеинового мусса, доносившийся с кухни, она сморщила лицо.

— У нас опять эта гадость?

— Бесс!

— У меня от нее изжога.

Маан мог бы согласиться с дочерью, действительно, пахло это не лучшим образом, чем-то синтетическим, как будто кто-то положил детали пластикового конструктора на раскаленную батарею, и забыл про них, но они с Кло давно договорились, что ребенку непозволительно привередничать, когда речь заходит о пище. Может быть потому, что оба знали ей цену.

— Не придумывай.

— И она воняет как старые тряпки.

— Кушают не для удовольствия, дорогая. И знаешь, на этой планете есть вещи куда менее вкусные, чем протеиновый мусс.

Это было правдой, известной Маану доподлинно. Наверно, Бесс было бы неприятно узнать, как много таких вещей существует в мире. Родители Маана работали на общественных работах во время Большой Колонизации, и их совокупный социальный статус был выше ста тридцати. Жизнь тогда была совсем другая. Маан не помнил ее, той жизни, у него не осталось цельного воспоминания о собственном детстве. Но отдельные его кусочки, подобно осколкам, намертво засевшим в теле, остались с ним навсегда. Например, он помнил жуткую духоту их квартиры. Хотя в то время это даже не называлось квартирами, просто жилыми отсеками. Тысячи тысяч крохотных, отгороженных друг от друга раковинок, каждая размерами не больше солидного шкафа. Там было очень душно, это он запомнил навсегда, иссушающе-душно. Точно ты оказался в крошечной тесной печке, в которой медленно выгорают последние крохи кислорода, и даже стены, кажется, способны обжечь, если к ним неосторожно прикоснуться. Мать говорила, это из-за того, что их жилые отсеки примыкают к охлаждающим контурам какой-то большой подземной фабрики. От этого постоянного жара у людей трескались губы, а глаза воспалялись, превращаясь в подобие запеченных вишен. Людей было много. Они передвигались в тесных трубах-коридорах, молчаливые, кажущиеся безмолвными серво-механизмами, только отлитыми не из стали, а сработанными из живой материи. Маан не помнил их лиц, как не помнил и многого остального из того времени. Оно просто исчезло для него, оставив в памяти навек лишь зазубренный осколок того, чего уже не существует.

Он помнил еду — что-то тошнотворно липкое, колыхающееся, с неровными кусками, твердыми и омерзительно приторными на вкус. От спазмов горло сдавливало стальными обручами, и за каждый кусок приходилось бороться с собственным телом. Маан даже не знал, что это было, но и не хотел бы знать.

Потом было лучше. Отца назначили оператором рельсового погрузчика — тогда закладывали основы жилых блоков, и объем подземных работ был действительно титаническим. Шестьдесят третий социальный класс! Им завидовали все жители подземных раковин. Шестьдесят третий класс — это хорошо. Это больше, чем способен достигнуть среднестатистический лунит, не имеющий высшего образования. А им повезло. Была другая квартира, тоже ужасно тесная, в которой ощущалась постоянная вонь от некачественной, гнившей от сырости, обшивки, но там не было прежней духоты, и Маан почти любил ее. К тому времени он уже работал на фабрике, десять часов в день шлифовал маленькие латунные шайбы, и был очень горд собой. В двенадцать лет — Восемьдесят восьмой социальный класс! «Восемьдесят восемь плюс двенадцать — сто, — шутила мама, когда была в духе, — В тринадцать у тебя будет восемьдесят седьмой, а в пятнадцать — восемьдесят пятый!». И Маан послушно считал заново, с трудом управляясь с громоздкими неуклюжими цифрами.