У Маана не было легких, ему приходилось набирать воздух в пасть, оттого фразы выходили очень короткими, рубленными — насколько его хватало. Получалось беспомощно и жалко, но это был единственный способ, которым он мог общаться. Не высекать же, в самом деле, буквы в камне…

— Гнилец, — выдохнул старик, глядя на него во все глаза, — Г-гнилец.

— Маан. Бояться нет, — повторил Маан. Косность собственного языка раздражала его, — Мир.

Наконец они поняли, что он не собирается нападать. Но, кажется, все еще пребывали в состоянии глубокого шока. Улыбчивого трусило, как в лихорадке, Калека пытался отползти, забыв про костыли, Сероглазая глядела на него ледяным пустым взглядом. Они были всего лишь людьми, и сейчас перед ними находилось то, страшнее чего нет на всей планете. Настоящий живой Гнилец. Чудовище из чудовищ. Порождение ночного кошмара.

Это заняло много времени. Маан стоял неподвижно, припав к земле и склонив голову чтобы казаться ниже. Эта поза казалась ему унизительной в присутствии четырех объятых страхом людей, но человеческая психика гибка и обладает способностью приспосабливаться к любой, самой странной, ситуации. Состояние шока не могло длиться вечно.

Старик был самым опытным из них, он пришел в себя первым.

— Слуш, братья, — пробормотал он, приподнимаясь, — А тварь-то, мается мне, не голодна. Смелее, братья.

— Голодна или нет, а зубами клацнет и надвое разделит, — сказал опасливо Калека, — Ты глядь, зубы-то…

— Мир. Пришел. Маан. Я.

— Да он, сдается, не спешит. Эй, ты! — у Старика дернулась морщинистая щека, — Ты нас не трожь, понял? Какая пакость… Карла, не дрожь ты. Поднимайся, Карла. Видишь, он смирный.

— Это Гнилец! — взвизгнула Сероглазая Карла, — Спустились сюда на свою погибель… Не двигайся! Набросится и в клочья порвет!

— А ну как не порвет… Говорю тебе, смирный.

— Не бывает такого, чтоб Гнилец — и смирный. Страх какой…

— Бывает, говорят, — осторожно сказал Калека, поднимаясь и не сводя с Маана испуганного водянистого взгляда, — У меня прежде знакомец был, в Контроле служил. Говорил всякое. И, будто бы, бывают и смирные. У них, когда в голове все перемыкает, и мозг гниет, всякое случается. Кто-то с целый дом вымахает, зубы с руку, а мозга нового не нажил, так ты ему хоть голову в пасть суй…

— Этому засунешь…

— Ты на морду не гляди, Щипчик. Сам знаешь, был бы настоящий Гнилец — сожрал бы с потрохами, только косточки бы скрипнули… А этот зыркает, стоит. Да и бормочет что-то, чул?

— Как не чуть. Меня морозом по шкуре прошкрябло, как он пасть открыл. Только, думаю я, не настоящее это.

— Это еще как — не настоящее?

— Мозга у него нет, у Гнильца этого, — пояснил Калека, — Ясно? Ты не слушь, что он бормочет, он с того бормочет, что голова отсохла. Повторяет, что попугай, без умысла. Мысленная остаточность в нем, но пустая, как по привычке. Мож, думает, что человек еще…

— Человек! — Сероглазая истерически засмеялась, даже задрожала, — Человек!..

— И то бывает. Глядь, как на нас зыркает. Видать, шкура отросла, а с мозгами не вышло.

То ли Хромой и в самом деле был убедителен, то ли неподвижность Маана сыграла роль, но люди, кажется, отошли от испуга. На Маана теперь глядели с опаской и отвращением.

— Я мир. Бояться нет, — нужные слова все не находились, не могли выбраться, — Бояться нет…

— Значит, говоришь, не тронет? — уточнил Улыбчивый, немного осмелев, даже вспомнил про копье, зажатое в руке.