— Вот, вот, вот… — приговаривал он, опуская клюку, — Вот как он… А? Ну как? Видали Гнильца? Говорю же, безмозглый и есть. Пришел на свет, делов-то. Хоть на поводке его таскай.

— Прогоните его! — крикнула Сероглазая, — Видеть не могу урода этакого. Вон его!

— Постой, — Старик пожевал губами, — Куда ж гнать. Ты, Карла, думала бы поперед.

— Да что ж тут думать? Куда его, гнилого? Я даж глаз закрыть не смогу, пока он тут рядом.

— Толку мало, — согласился Калека, — Жрать его возможности нет. Знакомец мой, инспектор, говорил, яд там, в требухе у него. Сожрешь что — распухнешь и концы враз отдашь. Такая уж внутренность нечеловечья. Нельзя его жрать.

— Так прогоните же его!

— Замовчь, — шикнул на нее Старик, — Ты это враз придумала, да только кто ж выбрасывает то, что само тебя нашло? Или богатство карманы оттягивает?

— Подавись этим богатством… Куда ты его пристроишь? Поклажу на него вьючить что ль?

— Да нет, куда ж, — Старик вдруг расплылся в улыбке, отчего отвисшие морщины растянулись во все лицо, — Есть думка хитрее.

— Какая? — подал голос и Улыбчивый. На Старика он смотрел уважительно, видно и в самом деле сын…

— А такая. Забить его, вот туточки.

— Что?

— Да что говорю. Забить как есть. Он, смотрю, и верно безропотный, значит стерпит. По шее ему…

— Да что его резать, если толку с его нутрянки никакого? — недовольно спросила Сероглазая, — Разве что ожерелье с зубов его сделать.

— Тебе б об ожерельях думать, Карла… Ты выше бери, — Старик прищурился, — А ведь выгода с него будет огромная. Забить и, значит, в Контроль потом весточку наслать. Мол, встретили и изничтожили погань такую, с риском для жизни, значит. Ты на морду его глядь, не мелочь, сразу видать. Оно, может, тут несколько лет ходит, не пойманное. Старый Гнилец — это, брат, сила, любой скажет.

Старик говорил муторно, долго, вплетая в свою шепелявую речь непонятные Маану слова, но по реакции остальных сидящих вокруг костра, было видно, что слова эти находят отражения в их мыслях. Калека озабоченно тер дряблый подбородок, глаза бегали из стороны в сторону, Карла даже дышать забыла, так вслушивалась. Даже Улыбчивый, с лица которого обычно не сходило выражение бессмысленного удивления, вдруг замигал, задергал ртом, потер руки.

Люди. Только люди. Ничего более.

— Значит, батя, нам за это милость выйдет?

Старик кивнул, кадык на тощей шее скакнул вверх-вниз.

— Больше бери. За такое дело, я так думаю, Контроль нам большую бумагу выпишет. С восстановлением в социальном классе, — видимо, это формулировка была им где-то вычитана, Старик произнес это с нескрываемым удовольствием, сладко жмурясь, — Так-то, братья. Предъявим шкуру, и при бумаге будем, это я верно говорю. Вжик — и все. А кому-то, есть думка, может даже и повышение выйти. Класс, скажем, восьмидесятый…

Сумасшествие. Неужели они всерьез думают, что могут его убить?

Не из ненависти к ужасному отвратительному Гнильцу.

Не от страха.

Только лишь потому, что им кажется, что он слабее и его можно задушить, как крысу. И выгадать на этом.

Вот твои люди, которых тебе не хватало. С которыми ты ощущаешь духовное родство.

— Верно, Щипчик, говоришь, — подхватил Калека, — Только не восьмидесятый, а семьдесят пятый, никак не меньше.

— А завалим ли? — уточнил осторожный Улыбчивый, скользнув по Маану неприятным оценивающим взглядом, — Ты глядь, какой.