«Он даже не может питаться мясом, — осенило Маана, когда он глядел на него, — У него совершенно другая система пищеварения. Значит, и тех людей он убил не из-за голода. Определенно, голод тут не при чем…».

Потом мысли пропали из его сдавленной литыми обручами боли головы. Гнилец продолжал сжимать его своими многочисленными хлыстами, и напрасно Маан пытался молотить лапами, стараясь достать его, слишком коротка была дистанция. Он проигрывал и здесь — его тело было слишком неповоротливо для такого противостояния. Маан пытался достать зубами его голову, но и это было бесполезно — его шея была слишком коротка, а Гнилец, обладавший невероятно быстрой реакцией, успевал прижаться к нему, уходя от выпада. Изловчившись, Маан мощным ударом лапы смял несколько его хлыстов, заставив их беспомощно болтаться, как сломанные антенны, но это не особо помогло — даже потеряв несколько конечностей Гнилец продолжал сдавливать его в своих смертельных объятьях.

Маан почувствовал себя жуком, оказавшимся под колесом автомобиля. Невероятная тяжесть навалилась на него, угрожая расплющить, превратить в мокрое желтое пятно. И он был беспомощен, сознавая это. Его сила была бесполезна, а запас выносливости стремительно истощался. Вскоре он превратится в безвольную тряпку, полностью утратив способность сопротивляться, и тогда Гнилец размажет его в кашу.

Побеждает сильнейший. Он знал это, когда ввязался в этот безнадежный бой. Он получил то, что заслуживал. А ведь в схватку его бросило неистребимое человеческое начало со свойственной ему безумной самонадеянностью. Часть Гнильца, распоряжавшаяся его разумом, с самого начала твердила ему о тщетности этой попытки, пыталась увести его от опасности. Но он не слушал ее, предпочитая доверять столько раз подводившему его слабому и беспечному человеческому мозгу. Мысль об этом была невыносима.

Мир вокруг стал сереть, обрастая вибрирующими фиолетовыми пятнами. Маан понимал, что это значит — тело сдает свои последние рубежи обороны. Есть предел, за которым сопротивление невозможно, и сейчас он пересек эту черту. За ней — смерть. Ровная серая гладь полного небытия. Окончание всего. Тело сдавалось, да и не существовало уже этого тела как единого механизма, оставалась лишь совокупность истекающих кровью органов, держащихся вместе.

Дальнейшая борьба была не только бесполезна, но и невозможна. Маан ощущал себя комом агонизирующей плоти в чужой хватке, и даже сопротивлением это назвать было нельзя — сопротивлялась лишь его твердая оболочка, уже готовая развалиться как орех в щипцах. Безошибочный инстинкт говорил ему, что это конец. Хватит мучить тело — оно служило, пока могло, и делало это безукоризненно. И нет в этом его вины. Просто в этой схватке он был слабее. Закон природы, против которого нельзя бунтовать. Но что-то заставляло Маана рвать свое тело в клочья, продолжая эту бесполезную пытку. И он понимал, что именно. Опять проклятая человеческая самонадеянность, деятельное безумие, которое на протяжении тысячелетий швыряло человека в самые безрассудные, опасные и безнадежные авантюры.

Извечное человеческое проклятье. Теперь оно не дает ему даже умереть без лишних мучений. Маан проклял его, наблюдая за тем, как мир отдаляется от него. Это было даже красиво. Серость окружающих предметов обретала необычную глубину, окрашиваясь в какой-то новый, прежде не существовавший, оттенок серого.