— И ты… Тебе не было… — он осекся, вдруг ощутив себя ужасно беспомощным. Хуже, чем тогда, когда он, полумертвый и слепой, оказался под землей.

Лицо Геалаха напряглось, глаза сузились еще больше.

— Что не было?.. Стыдно? — он расхохотался, но не как обычно, что-то в этом смехе было от рыка, — Не было! Ты принял яд из моей руки, и я не раз вспоминал этот момент. Но если ты хочешь знать, изменил бы я что-либо, если б смог, я отвечу — нет, не изменил. Все случилось так, как должно было. Ты был жертвой, но обернись и вспомни те тысячи жизней, которые сожрала Гниль — эти люди не были жертвами? Так чем же твоя жизнь лучше? По какому праву ты заслужил защиту? Это противостояние, Джат, смертельное, куда более страшное, чем в любой войне. Жизнь и Гниль. Здесь нет перемирий и пактов. Гниль — хуже, чем смерть, кому как не тебе знать это. И мы не можем оставить ей и шанса. Если она потребует жертву, мы дадим ее. Чтобы спасти те жизни, которые пока еще можно. Мы бросим ей в пасть любого, если это поможет отсрочить ее наступление. Меня. Мунна. Любого. Ничего не имеет значения. В этой войне победит тот, кто быстрее нащупает чужую слабость. Гниль узнала наши слабости много лет назад, мы слишком уязвимы для нее, а теперь у нас появился шанс узнать ее. Проникнуть в ее образ мысли, увидеть мир ее глазами, через тебя, и выработать оружие, которое способно будет бороться с ней на равных, а не просто оберегать несколько сотен избранных. Так и случится. И ты, Джат, хочешь того или нет, послужишь камнем в этом фундаменте. Когда нас откопают, твое тело тоже найдут. Я думаю, оно расскажет Мунну достаточно для того чтобы эта затея окупилась.

«Он не амбициозен, — подумал Маан, наблюдая за тем, как исказилось лицо Геалаха, — Он просто фанатик. Странно, сколько лет я не замечал этого. И понял слишком поздно. Такие и бывают фанатиками — выглядящие отстраненными, но на самом деле скрывающие в себе адский огонь. Но, кажется, мы слишком увлеклись разговором. Сейчас у кого-нибудь из нас не выдержат нервы».

Но он не догадывался, у кого именно.

— Что с ним разговаривать! — рявкнул Хольд, взмахнув револьвером, его единственный глаз сверкал, — Пусть сдохнет наконец!

Маан успел пригнуть голову. Кое на что его тело, оказывается, еще было способно. Пуля пронеслась где-то совсем рядом, едва не царапнув подбородок. Сила ее была достаточна чтобы, угодив в голову, сорвать ее с места и отшвырнуть прочь. Но Хольд не собирался ограничиваться одним выстрелом.

Гдрам! Гдрам! — его револьвер раз за разом изрыгал из себя слепящий цветок огня, раскраивая окружающую темноту неровными острыми кусками, — Танн!

Маана спасло только то, что он не стал приближаться к фонарю. Выстрелы Хольда, стрелявшего в темноту, слепили его самого, заставив руку немного сместиться и незначительно сбив прицел. Осколки камня оцарапали кожу, но не более того.

Последний выстрел прозвучал тише, чем предыдущие, скорее как громкий хлопок на фоне дьявольского грохота. Но он был последним звуком, содрогнувшим темноту — после него вернулась тишина. Тишина первой облюбовала этот подземный уголок, и поселилась здесь давным-давно. Люди с их криками и выстрелами были лишь гостями здесь, в краю полного абсолютного безмолвия. Она всегда возвращалась.

Потом Хольд перестал стрелять. Возможно, закончились патроны в барабане. А может, произошло что-то еще. Здоровая половина его лица, только что искаженная ненавистью, сморщенная настолько, что тоже казалась иссеченной шрамами, теперь выражала лишь безграничное удивление. Уцелевший глаз широко раскрылся, точно пытаясь вобрать в себя все окружающее. Губы поползли в стороны, открыв рот в безмолвном вопросе. Хольд выглядел растерянным — впервые за все время, что Маан его знал. Но растерянность эта быстро прошла, сменившись нахлынувшей бледностью, черты лица вдруг сгладились, как у спящего, и только мертвая глазница продолжала пристально глядеть в темноту.