Почему-то это сработало.

Спустя несколько минут экстренно вызванный Мааном резерв Кулаков вклинился в толпу как боевой молот, расшвыривая вокруг себя тела и активно работая прикладами. И страх перед неизвестным и непонятным, символизируемым Месчината, сменился привычным хрустом костей и обычной паникой сминаемых людей. Выход был заблокирован.

Позже Месчината сказал, что старался никого не убить. Действительно, из раненных им лишь двое скончались позже. В магазине его пистолета оставался ровно один патрон. Месчината даже не достал запасной. «Это сбило бы с ритма, — сказал он тогда, встретив удивленный взгляд Маана, — Я не мог этого позволить. Они боялись меня только пока я стрелял». Ответ этот был непонятен, но Маан почему-то вспомнил старую книжку, которую отец ему читал в детстве. Там был нарисован индийский факир с флейтой, и перед ним в плетеной корзине — танцующая змея. Отец объяснил ему, что стоит факиру хоть на секунду замолчать — и чары рассеются, змея тут же нападет. Она танцует только пока загипнотизирована музыкой. Маан подумал о том, что и стрельба эта, видно, была разновидностью какой-то дьявольской музыки, имеющей власть над человеческими чувствами. «А если бы ты выпустил последний патрон, а они не остановились бы?» — спросил он. Месчината не ответил. Только улыбнулся своей обычной улыбкой, почти невидимой, не затрагивающей губ.

— Надеюсь, ты припомнишь все раньше, чем мы заснем, — сказал Геалах.

Месчината не обиделся. Маан вообще сомневался на счет того, что Месчината способен обидеться на кого бы то ни было.

— Я все помню. Это было не со мной. С одним моим знакомым. Он служил в Контроле, и тоже инспектором.

— И, конечно, тоже тридцать первого класса? — поинтересовался Тай-йин с ухмылкой.

Но Месчината оставил эту реплику без внимания — как оставлял и многое другое. Слова, которые были ему не интересны, просто проскальзывали сквозь него.

— Он был хорошим работником. Начальство его ценило. Он не был лучшим, но он был хорош, так о нем говорили.

— Тогда это точно не автобиографический случай, — вставил Геалах, — Я уже не волнуюсь.

— Он был женат. Жена была моложе его на несколько лет. Они любили друг друга. Мне кажется, по-настоящему. Я редко у них бывал, но всякий раз, когда заходил, видел, как он смотрел на нее. А она — на него.

Голосу Месчината по своей мелодичности было далеко до Тай-йина, но в нем была своя внутренняя красота, точно словами он сплетал какой-то сложный, лишенный симметрии, узор, от созерцания которого было сложно оторваться. Даже шумный Геалах, явно готовившийся отпустить очередную остроту, вдруг примолк.

— Он убивал Гнильцов, это была его работа. Он убивал их много. Так много, что сам давно потерял счет. В его действиях не было ненависти. Он не ненавидел их, просто они были частью чужой жизни, которую он должен был истреблять.