– Маловероятно, что тебя ранят или убьют, когда ткешь, – резко ответила Одрис.

Хью засмеялся:

– Я выбрал плохое ремесло. Лучше я скажу по другому: я не говорю тебе, когда и как взбираться на скалы за соколами.

– Но ты же говорил мне, – возразила Одрис. – Ты спорил и возражал и называл меня дикой и глупой…

– И ты все равно взбиралась на скалы, – заметил Хью, его глаза весело сверкали. – Теперь мы равны. Ты против моего желания драться, и я буду слушаться тебя не более, чем ты меня.

Некоторое время Одрис сидела молча, внимательно вглядываясь в его лицо. Она видела, что Хью говорил правду о предстоящем поединке, – по крайней мере то, что знал и говорил он это твердо и уверенно. Импульсивно она хотела предложить ему отказаться от поединка, в обмен на ее отказ лазить по скалам, но на этот раз она, прежде чем сказать, подумала и прикусила язык. Во первых, бесполезно было предлагать ему это. Но были еще причины, которые вынуждали ее молчать. Она поняла, что ей трудно будет сдержать обещание, и душа ее будет роптать на эти ограничения, когда страх ее пройдет. Хью еще больше будет страдать и ненавидеть себя, если каким нибудь способом она вынудит его отказаться от обещания бороться за Ратссон. Ее любовь к Хью не давала ей права причинять ему боль. И не будет ей прощения за то, что она заставила его страдать, даже если ей придется глубоко скорбеть о его смерти.

Одрис приняла решение, и душа ее перестала воспринимать боль. Она была с ним, в его руках и не будет такой глупой, чтобы расстаться с радостью, которую она сейчас испытывала, скорбя о том, что, может, никогда не случится.

Но вскоре она вспомнила печальное выражение его лица и сказала:

– Но, если ты так уверен, что выиграешь поединок, то почему ты был такой грустный, когда вошел сюда?

– Потому что боюсь, что не смогу просить твоей руки так скоро, как я сначала подумал, – ответил он, немного ослабив объятия, чтобы не возникло впечатление, что, крепко стискивая ее, он не дает ей сердиться. Ратссон – почти развалина. Я не могу привезти тебя туда, пока не приведу в порядок землю, по крайней мере для того чтобы кормить и одевать.

Одрис удивленно отпрянула от него, глядя широко открытыми глазами. Она не могла поверить в то, что все ее тревоги были напрасны.

– Сердце мое, не сердись, – попросил ее Хью, нежно касаясь ее щеки. – Не подумай, что я меньше желаю тебя, но я не могу представить, что ты будешь нести бремя бедности – это все, что я могу предложить тебе.

– Я не сержусь, дорогой, – она плакала, крепко обняв его. – И я не боюсь трудностей, но мой дядя… – Одрис внезапно замолчала, прикусив язык, который всегда опережал мысли.

Но Хью не обиделся, наоборот, он согласно кивал:

– Сэр Оливер не станет и слушать о такой женитьбе, а если бы даже согласился, то для меня он перестал бы существовать. – Он подошел к ней и поцеловал ее, и когда их губы расстались, вздохнул: – Он прав, но мне от этого не легче. Я хочу тебя, Одрис.

– А я здесь, – сказала Одрис, протянув руки, чтобы отстегнуть капюшон кольчуги.

Одрис была полна неизъяснимой радости и восхищения. До того как она узнала Хью, она и сама не представляла, на что способна. Ей просто не приходило в голову, что совсем необязательно безучастно ожидать каких либо событий. Мягкая улыбка едва тронула утолки ее губ. Весной ей просто необходимо было находиться рядом с Хью, и поэтому инстинктивно она уговорила дядю позволить ей развлекать гостя. То, что у дяди были свои причины так быстро уступить ей, не имело никакого значения: Одрис знала, что ей все равно удастся настоять на том, чтобы Хью ее сопровождал даже если дядя будет сопротивляться.