— Ты не понимаешь, Маус! — прошептала Джейн. — Тебе не понятен простой человеческий страх! Ты привык всегда быть сильным! Ты идёшь вперёд, на проблему, и не видишь, как под твоими ногами погибают ни в чём не повинные люди!

— Да? — озадачился Маус.

— Ты ничего не помнишь о нашем прошлом, оно тебя просто не волнует! — трагически продолжала Джейн. — Ты забыл всё то прекрасное, что было между нами!

— Да? — осторожно поинтересовался Маус.

— Наука — это всё, что тебя интересовало в тот момент! — пылко информировала его Джейн. — Ты с головой ушёл в расчеты! Ты проектировал баки для хранения субстанции, а мои чувства к тебе остались за кормой твоего успеха!

— Да?! — поразился Маус.

— И вот теперь, спустя двенадцать лет, ты появляешься, как ни в чём ни бывало, и делаешь вид, что тебе безразлично наше прошлое, что ты ни в чём не обвиняешь Стивена!

— А при чём тут Стивен? — заподозрил нехорошее Грандиевский.

— Я не хотела с ним встречаться! — окончательно расплакалась героиня. — Но я была так одинока! Меня угнетало безлюдье в нашем доме! Мои чувства требовали выхода! Но ты не понимал, что, спасая мир, ты губишь мою любовь к тебе!

— Послушай, Джейн. — заговорил Маус, тревожно оглядываясь на равнодушно текущее вещество, — давай обсудим это позже!

— Нет, ты не понимаешь! — упрямо заколодилась красотка. — Тебе неведомо простое человеческое чувство страха!

— Ну вот что!.. — свирепо проговорил спасатель Маус, но тут снова заголосил сотовый.

— Шеф, вам звонят! — дружно закричали сверху ассенизаторы.

— Да! — рявкнул в трубку Грандиевский.

— Ты что, ополоумел, Маус? — кротко осведомился Бегемот. — Тебе законы жанра не в кайф?

— Я никуда с тобой не пойду! — рыдала Джейн. — Меня обуревают чувства!

— Милая, ты что, не видишь — оно течёт рекой! — заорал ей Грандиевский.

— Потонем на фиг все! — голосила с крыши супермаркета компания рокеров и громко сопел толстый негр в полосатой майке, безуспешно корячась на своей оконной створке.

— Кончай истерику и быстро лезь наверх! — скомандовал сурово Маус.

В трубке между тем раздавались вопли, как будто Бегемот сел голым задом на раскалённую сковороду.

— А? Чего? — попытался разобраться в этих воплях главный городской спасатель.

— Послушай, Маус! — бесновался в трубке голос Бегемота. — Ты полный олух! Ты не врубаешься в великие истины западного кинематографа: простая женская истерика в критический момент подогревает публику круче самой катастрофы! Ей наплевать и на всеобщее обледенение, и на падение метеорита величиной с луну, и на глобальное потепление! Послушай, сноб несчастный, дай публике почувствовать себя живой — дай ей страсть, дай чувство! Ты должен быть мужчиной — на тебя смотрят и учатся молодые поколения! Ты — образец мужественности! Ты, сукин сын, обязан быть крутым чуваком! На тебя смотрит и плачет вся планета! Но и крутому мужику должны быть ведомы слабости, без этого твой образ выглядит топорным! Даже Конану свойственно быть нежным! А ты — беги, спасайся, там обсудим!

— Но как же так! — слабо замемекал Маус. — Весь город погибает, а мы тут развлекаемся обыкновенной трепотнёй.

— Ну вот что.